Статьи » ... » ДОРОГАЯ ЛЮСЯ.....

Мы начинаем публиковать новую повесть Галины Комаровской «Дорогая Люся». Отрывки из повести готовятся к публикации в литературном журнале «Время и место» и одном из московских издательств. Повесть публикуется в журнальном варианте.
Дорогая Люся!
Заранее хочу тебя предупредить, чтобы ты напрасно и преждевременно не волновалась. Подозревать в убийстве очень просто, а вот доказать суду или убийце, что он — убийца, ничуть не легче, чем прикончить кого-то в первый раз. Уж я-то, знаю.
А пока меня даже не подозревают, ты можешь спокойно читать, а я спокойно писать это письмо, начатое потому, что, пока мы много месяцев или лет тому назад пробирались от такси до стойки таможенного чиновника в Шереметьево, нагруженные моим багажом (2 чемодана, сумка и пластиковый пакет), ты восемь раз спросила, буду ли я тебе писать, и я девять раз пообещала: буду писать обязательно.
Я всю жизнь мечтала писать письма, но на самом деле никто никогда меня не просил написать и прислать письмо. А зачем же тогда писать? Мой отец, к которому я прилетела экономическим классом в Америку на постоянное место жительства, за двенадцать лет ни разу (по телефону) не произнес слова ′письмо″ или ′напиши″, а если бы произнес — я и написала бы, возможно. Но поскольку пакет с книжкой и журналом с кроссвордами, который ты помогала мне нести, а затем переложила из правой руки в левую, так и остался в твоей левой руке, мне было нечего читать и разгадывать все восемь часов полета. Хорошо еще, что сумку с документами, деньгами и косметичкой я несла сама. В пакете кроме книги и журнала было еще и яблоко. Надеюсь, что ты его съела.
Самолет едва успел набрать высоту, и впереди — восемь часов полета, а я уже почти закончила придумывать письмо. И что же делать дальше? Продолжать. О чем? Вроде бы не о чем. Но мы же разговаривали по телефону, часами, так может быть, еще что-нибудь можно обсудить в одностороннем порядке?
Ты мне задавала вопросы, и я на них не отвечала, а отвечала не на твои, а на саморожденные предыдущими ответами. И, представь себе, несмотря на мою тупость и плохую память, я в основном помню, о чем ты меня спрашивала за 10 лет напряженной дружбы. Я хорошо помню твой первый вопрос, заданный мне на уроке географии. Ты спросила:
— Почему ты всегда плачешь, когда мы работаем с картой мира?
И я ответила:
— Конечно, ты можешь взять мою книжку насовсем.
И ты спросила:
— А разве тебе самой не нужен учебник?
И я ответила:
— Нет, извини, вот математику я тебе дать не могу. Я дождаться не могу, когда же мы будем проходить математическую корреляцию.
И так далее десять лет подряд. Так что я тебе задолжала. Полет над облаками создает ощущение, что именно сейчас возвращать долги будет нетрудно, даже необходимо. Так вот:
Ответ 1. Я всегда плакала, когда мы работали над картой мира, потому что моя мама говорила мне: когда я подрасту, мы объездим вместе весь мир, раскрывала карту и показывала мне контуры стран, которые мы посетим в первую очередь. При этом она никогда не упоминала США, наверное, именно поэтому, по закону обратных возможностей (открыт лично мной), я под заоблачное гудение все ближе и ближе подлетаю к ненавистному ей силуэту.
Ответ 2. Мне не нужен был этот учебник, потому что у меня их было три. Один мне купила бабушка, второй отдала соседка как бедной сиротке, а третий мне выдали в школе как ребенку из малообеспеченной семьи. И хотя, несмотря на свою тупость и плохую память, я случайно запомнила почти все восемь тысяч двести пятьдесят три вопроса, напоминать их тебе не буду, а просто буду на них понемножку отвечать. Глядишь и напишется письмецо на 2-3 страницы.
Ответ 3. Да, я живу только с бабушкой, и у нее нет других детей, внуков, племянников, братьев и сестер.
Следующие одиннадцать ответов я пропускаю, так как предваряющие их вопросы ты задавала не только мне и уже получила на них ответы, которые, возможно, не совпадают с моими, но это не значит, что они неправильные или тебе больше понравились бы мои. Имеет смысл перейти к следующим кровавым ответам. Нумерацию отменяю и сосредотачиваюсь на сути.
Да, я убила свою маму.
Нет, неслучайно. Случайно можно чашку разбить или на заледенелом асфальте поскользнуться. Я же убила троих человек. 15 лет назад мне было 10 лет. Я помню только, что кричала как ненормальная, плакала, кидалась на маму, кусала маминого мужа, который пытался меня от мамы оторвать. Я порвала мамино платье, и ей пришлось срочно переодеваться, а отчиму заклеивать кровоточащие укусы.
Моя бабушка, единственный свидетель, говорила много раз мне и всем, кто еще мог ее слушать, что я убила их неслучайно.
Нет, в тюрьму меня не посадили. Судили совсем другого человека. Ему дали восемь лет. Это была судебная ошибка.
Нет. Мне лечиться не нужно.
Да, бабушке лечиться было нужно. Она и лечилась.
Писать письмо — это, оказывается, все равно, что смотреть мыльную оперу про себя. Очень захватывает. Но иногда хочется выйти из своей жизни, как из комнаты, в которой не умолкает телевизор.
Бабушка разговаривала на кухне по телефону. Телевизор у нее орал, как ненормальный. А я в комнате как бы готовилась к экзамену. И я в комнате, и соседи за стенкой слышали ее шепот лучше, чем прогноз погоды. Она, напрягая голосовые связки, шептала своей телефонной подружке, что всегда подозревала, а теперь абсолютно уверена, что в роддоме подменили ребенка. Просто перепутали бирочки с именами.
Я решила, что несмотря на свою тупость, все поняла. Бабушка не сомневается, обрадовалась я, что когда она родила маму, в роддоме произошла путаница, и ей отдали чужую девочку, которая стала моей мамой, а потом умерла, и теперь бабушка уверена, что ее настоящая дочка на самом деле жива, где-то живет-поживает и только и ждет, подсознательно, конечно, что вот-вот ее родная мама, т. е. моя бабушка (на самом деле мне не родная), найдет ее и скажет:
— Ты узнаешь меня, доченька?
Жаль только, что у бабушки была маленькая пенсия и ни одной акции нефтяной компании. Узнавание могло бы пойти веселее. Тем не менее бабушкина идея целую неделю вселяла в душу неясные надежды и принесла некоторое облегчение. Если раньше получалось так, что я убила и ее дочку, и мою маму, и маминого мужа, и не родившегося ребенка, то теперь бабушкину дочку из этого списка можно было вычеркнуть.
Целую неделю я не училась и не спала, и опасно переходила улицы, а только придумывала новые и новые пути розыска настоящей бабушкиной дочки. Спасибо литературе и кино — опробованных путей было немало.
Затем очередной громкий шепот из-за кухонной двери опять все изменил коренным образом. Так и вижу свою вытянувшуюся физиономию в последнем кадре какой-нибудь восемьдесят пятой серии, чтобы все с нетерпением ждали восемьдесят шестую.
Оказывается, бирочку с именем подменили не на маминой ручке, а на моей, и чужим ребенком была не мама, а я, так как настоящая дочь своей мамы не могла бы убить настоящую бабушкину семью. Искать гипотетическую биологическую маму я не собиралась, так как автоматически лишилась бы вполне реального папы, ныне проживающего в Америке и с которым рано или поздно собиралась воссоединиться и влиться в его новую семью.
Пассажиры вокруг меня спали, и я тоже заснула, наверняка заснула, так как тут же услыхала бабушкин голос: ′... Ты убила четверых человек... ′.
Приходится отбиваться:″ Вчера ты говорила, что троих″. — ′Нет, нет, четверых, четверых. Я чувствую. Я точно знаю, что у нее была двойня″.
Очень хочется узнать, как я их убила или чем? Называю это интересом″. Чем десятилетняя девочка может убить, во-первых, здорового мужика, во-вторых его жену. К тому же, беременную. Отвечу одним словом — ′страхом″. Ты так можешь? А я могу. Непонятно? Объясню в следующий раз.
Отец встречал меня в Logan, так называется Бостонский аэропорт. Встречу описывать не буду. Он радовался и боялся одновременно. Отца я помнила молодым, красивым и сердитым, но прошло шестнадцать лет, и я готовилась увидеть морщинистого старикашку, побитого тяжелой иммигрантской жизнью и накрытого несбывшейся американской мечтой, как волной. Ничего подобного. И аэропорт, и папка тут же на месте реабилитировали Голливуд.
Аэропорт меня порадовал размерами, чистотой, кадушками с цветами — везде — и таможенниками, которые, хотя и интересовались, что везу в чемодане, но даже в косметичку не заглянули, а приветливо улыбались, как будто мой чемодан был набит подарками для их собственных престарелых мам. Короче, этот аэропорт — настоящая Америка. И отец оказался настоящим американцем — стройный, моложавый и улыбающийся, но боязливо.
Всю дорогу от аэропорта до дома, минут тридцать, он рассказывал мне про Бостон — самый европейский американский город, а я все гадала: чего он боится? Приехали домой, я познакомилась с мачехой Любой и братцем Даником и поняла: он боится, что мы не подружимся. Правильно, что боится. В первые десять минут мачеха объяснила мне, что такое мортгидж. Тебе это не нужно. Она спросила меня, что я сделала с бабушкиной квартирой, рассказала, как все дорого в Бостоне и как она устает на работе.
Люба работает маникюршей в шикарном салоне на Ньюбери-стрит. Это фешенебельная улица в центре Бостона. С Бостоном не все так уж просто. Есть маленький Бостон или центральный Бостон, или основной Бостон. Он весь поместится внутри Московского Садового кольца, а есть Большой Бостон, который включает в себя несколько десятков других городов, в том числе и маленький Бостон.
Когда из настоящего Бостона выезжаешь в другой город, то этого не замечаешь. Та же улица вытекает из одного города в другой, а потом в третий. Мы живем в одном из таких полубостонских городов, он называется Нидем. Никаких небоскребов. Так, дачное местечко. Все дома похожи один на другой, много одноэтажных. Здесь они называются ′рэнч″. Наверное, от слова ′ранчо″.
Я живу в полуподвале. Не переживай за меня. Это не из серии ′Дети подземелья″. Полуподвал здесь классный, и у меня свои душ и туалет. Мое маленькое окно выходит на задний двор. Во дворе не растут помидоры и огурцы, а только травка на большом газоне, по краям — цветы, а в конце двора — дерево. С ума сойти какое. Листья у него — алые, горящие. Похоже, что из всей семьи я больше всего подружилась именно с ним. Как только я на него взгляну, оно шевелит листочками и машет веточками.
Мой братец — ничем не шевелит и не машет. Со мной — подчеркнуто вежлив. Воспитанные молодые люди должны быть терпеливо вежливы по отношению к бедным родственницам, нежданно и негаданно упавшими в семью. А вот с родителями своими он разговаривает, как наследный принц из Виндзоров, временно проживающий в семье у своего неанглоговорящего камердинера. Он их терпит, заботу о себе превозмогает, к разговорам с ними снисходит, с видимым трудом подавляя в себе постоянное раздражение.
Они к нему обращаются по-русски, он им отвечает по-английски. В общем-то, имеет право. Он родился в Америке, и это его страна, а его родители здесь пришлые, как и я. Со мной он говорит по-русски с акцентом, вставляя английские слова и, мне кажется, даже без раздражения.
Моя старо-новая семья (помнишь, в Праге есть Новая синагога, Старая синагога и Старо-новая синагога?) живет в таком месте, где до автобуса нужно идти довольно долго и почти столько же до трэйна.
Трэйн — это очень интересно. В центре города он — метро, а в пригородах — полупоезд, полутрамвай. И до станции от нашего дома хорошая прогулочка. Сейчас, ранней осенью, после того, как я пару раз заблудилась почти навсегда, пройтись минут тридцать даже приятно, а вот зимой будут проблемы, потому что тротуаров почти нигде нет, вернее они есть, но только на тех улицах, где дома не жилые, а магазины или учреждения. Так что мне нужно срочно получать права и покупать машину.
Я сообщила семье, что деньги на курсы вождения и на покупку машины у меня есть. Люба повеселела, и вот уже второй вечер все дружно обсуждают проблему моих прав и приобретения машины. Климат в семье улучшился. Чужие проблемы, разрешаемые с помощью чужих же денег, очень объединяют. Оказалось, что вполне резво бегающий автомобиль можно купить и за две тысячи, и за восемьсот, и даже получить в подарок. Мачеху Любу идея подарка очень воодушевила, а меня и Даниэля — нет. Отец нашел мне курсы вождения с русским инструктором.
Мне опять приснился сон с допросом, но я так разволновалась с самого начала, что проснулась, и собственно сам допрос происходил не во сне, а на зыбкой границе, когда уже не спишь и сна не видишь, а слышишь внутренним слухом то, что у меня могли бы спросить и то, что я бы ответила. Если бы при этом присутствовала стенографистка, то она записала бы примерно следующее:
— Я признаюсь во всем.
— Вы признаетесь? А в чем вы признаетесь?
— Я признаю себя виновной.
— Очень хорошо. Виновной в чем?
— Я убила троих человек.
— Очень хорошо. Вы не ошибаетесь, именно троих?
— Я убила, наверное, четверых.
— Прекрасно. Кого вы убили? Вы помните, кого вы убили?
— Свою маму.
— Чудесно. Как вы ее убили?
— Я не помню.
— Вы совсем ничего не помните?
— Я помню, как порвала на ней платье.
— Очень хорошо. В момент убийства вашей мамы вы порвали на ней платье. Правильно?
— Нет. Это было не в момент убийства.
— Вы хотите сказать, что порвали на ней платье не тогда, когда вы ее убили?
— Нет. Да. Вначале было платье.
— А что было потом?
— Похороны.
— Чьи похороны?
— Всех кого я убила. Троих или четверых.
— Давайте уточним сколько же человек вы убили?
— Теперь я думаю, что пятерых.
— Теперь уже пятерых?
— Да. Просто пятого человека я убивала очень долго, и его не хоронили со
всеми.
— Долго, это сколько?
— Четырнадцать лет.
— Вы это придумали?
— Нет, это она сама мне сказала.
— Что?
— Что их я убила быстро, а ее медленно. Почти каждый день она мне
говорила: ′Ты меня убиваешь″. И так четырнадцать лет.
— И как это кончилось?
— Опять были похороны.
— Чьи?
— В первый или во второй раз?
— Во второй.
— Бабушкины.

Продолжение в следующих номерах.

Другие статьи данного автора