Статьи » ... » ...

В этом номере ′Русского бюллетеня″ мы продолжаем публиковать новую повесть Галины Комаровской ′Дорогая Люся″.

Отец подбадривал меня: чтобы заговорить, нужно время. Люба спрашивала, что я собираюсь делать без языка дальше, а Даник подкалывал мамашу по поводу ее собственного английского, который он английским не считает.
Состоялся семейный совет. Предмет обсуждения — мое будущее. Отец, который поначалу размечтался о дочке-программистке или хотя бы бухгалтерше, очень погрустнел. Компьютером на уровне пользователя я владею, но не больше, а без языка мне нечего делать на любых серьезных курсах. Про колледж никто не заговаривает. Колледж — это уйма денег.
Сколько их есть у меня никто не спрашивал, а сама я не говорила, хотя знаю, что мачехе Любе любопытно до смерти. Тогда Люба сказала, что мне нужно пойти для начала в академию красоты и стать маникюршей, потому что туда принимают с любым языком, например, вьетнамским, и тут я узнала, что в Америке маникюр вовсе не считается профессией сугубо женской. Оказывается, довольно много маникюрш-мужчин и почти всегда — это вьетнамцы. Мне очень не хотелось, имея высшее библиотечное образование, становиться маникюрщицей как Люба, хотя я поняла, что если работать в приличном салоне, то можно хорошо зарабатывать.
Люба — она очень смешная. Этот тот тип людей, которых постоянно одолевают два противоположных желания: ей все время хочется похвастаться высокими заработками и в то же время пожаловаться на нехватку денег и тяжелую жизнь.
И вот как-то очень быстро все решилось. Маникюр! Мне это напомнило то, как я оказалась в библиотечном институте. Бабушке с ее подружками показалось очень удобным, что это учебное заведение было всего в трех троллейбусных остановках от нашего дома. Почему я не сопротивлялась тогда и не сопротивляюсь теперь?
Тогда я не сопротивлялась, потому что не знала, что моя тяга к чтению ничего общего с библиотечной работой не имеет, и в результате меня до сих пор передергивает от слова ′каталог″. Судьба потащила меня по второму кругу.
Состоялся семейный совет. Предмет обсуждения — мое будущее. Отец, который поначалу размечтался о дочке-программисте или хотя бы бухгалтере, очень погрустнел. Компьютером на уровне пользователя я владею, но не больше, а без языка мне нечего делать на любых серьезных курсах. Про колледж никто не заговаривает. Колледж — это уйма денег.
Сколько их есть у меня никто не спрашивал, а сама я не говорила, хотя знаю, что мачехе Любе любопытно до смерти. Тогда Люба сказала, что мне нужно пойти для начала в академию красоты и стать маникюршей, потому что туда принимают с любым языком, например, вьетнамским, и тут я узнала, что в Америке маникюр вовсе не считается профессией сугубо женской. Оказывается, довольно много маникюрш-мужчин, и почти всегда — это вьетнамцы. Мне очень не хотелось, имея высшее библиотечное образование, становиться маникюрщицей, как Люба, хотя я поняла, что если работать в приличном салоне, то можно хорошо зарабатывать.
Люба — она очень смешная. Этот тот тип людей, которых постоянно одолевают два противоположных желания: ей все время хочется похвастать высокими заработками и в то же время пожаловаться на нехватку денег и тяжелую жизнь.
И вот как-то очень быстро все решилось. Маникюр! Мне это напомнило то, как я оказалась в библиотечном институте. Бабушке с ее подружками показалось очень удобным, что это учебное заведение было всего в трех троллейбусных остановках от нашего дома. Почему я не сопротивлялась тогда и не сопротивляюсь теперь?
Тогда я не сопротивлялась, потому что не знала, что моя тяга к чтению ничего общего с библиотечной работой не имеет, и в результате меня до сих пор передергивает от слова каталог. Судьба потащила меня по второму кругу: мне нравится иметь ухоженные ногти, но что будет происходить с чужими ногтями, которые доверят моим бесталанным рукам?
Если я скажу родственникам, что не хочу делать маникюр, то придется придумывать, что же я хочу вместо маникюра, а у меня нет ни одной, даже завалящей, идеи. Короче, я поехала, записалась и заплатила. Заниматься буду по вечерам. А еще я купила себе мобильник. Стоит недорого, а телефон нужен, например, для того, чтобы позвонить Мише и сказать, что настала пора покупать машину.
Почему не дождалась папиного выходного дня, я знаю. Не хочу, чтобы на мой выбор нерешительно давили и меня этой нерешительностью придавливали. Отец, выбирая мне машину, будет прикидывать, одобрит ли ее моя мачеха Люба, поскольку само собой, что мою покупку Люба должна одобрить. Кроме того, он заранее будет страдать от критических замечаний Даника. О моих пожеланиях как-то не подумается, и я получу очередной ′маникюр″. А Миша сам предложил помочь. Предложил — помогай.
Он подобрал меня на станции метро-трамвая, то есть трэйна, и мы поехали. Осмотрели сто машин, недорогих, бывших в употреблении. Американские и японские. В двух я даже покаталась. Мне все нравятся, но ни в одну я не влюбилась, а чувствовала, что нужно влюбиться, что любовь — это то, чего мне не хватает, когда все есть и вокруг — Америка. На обратном пути Миша сказал, что понимает — машину в один день не выберешь. Впечатления должны утрястись в голове, и предложил развлечься. Я, не раздумывая, согласилась. Кто же отказывается от развлечений, когда их не то что бы мало, а, можно сказать, совсем нет?
Мы заехали на дилерскую, специализирующуюся на продаже ′Мерседесов″ и ′ягуаров″. Я походила, посмотрела, а тут к Мише на всех парах подлетел продавец и защебетал. Миша объяснил мне, что с осени они по бросовым ценам продают машины этого года, так как уже начинают продавать машины следующего. Ничего не поняла, но с умным видом кивала. Тут же выпили по чашке кофе. Они угощают за то, что любуешься их сверкающим товаром.
— Ну, выбирай, на какой хочешь покататься, — сказал Миша, а я ходила кругами вокруг, так, ничего особенного, маленького серебристого ′мерседесика″.
— Хочешь проехаться?
Почему я сказала, что хочу, не знаю. Наверное, опьянела от кофе, от дорогих запахов и сверканий. Села, поехала. Миша рядом. Продавец остался в мерседесовском дворце. Начал накрапывать дождь, и дворники сами по себе заработали. Такие умные. В душе поднялась горячая волна предчувствия.
Потом Миша еще поговорил с продавцом о цене. Он пытался быть вежливым, а значит, сразу после катания уходить было нельзя.
— Хороший дил — сказал Миша, ничего не имея ввиду, и назвал цену.
′Хороший дил″ сбивал с ног своей огромностью. Дома вечером про ′мерседесовскую″ сказку никому не рассказывала, а наутро вытащила из обложки своей записной книжки три четверти бабушкиной квартиры в виде дорожных чеков и поехала в банк, обменяла на наличные деньги, чем повергла в изумление банковскую служащую. Затем позвонила Мише. Короче, поехали.
На дилерской Миша поторговался с учетом наличных денег, и весьма успешно. Заплатили за машину. Забрать можно было на следующий день, но потом оказалось, что и приезжать за ней не нужно, сами пригонят по указанному адресу. Меня слегка тошнило от храбрости и страха.
Поехали заедать тошноту в китайском буфете. Это отдельный аттракцион. Еды — море, и все за одни и те же, уже заплаченные на входе и совсем не большие деньги. В Москве такой не откроют никогда, или вход в него будет стоить мою библиотекарскую зарплату за месяц или за два. Иначе прогорят. Американцы устроены по-другому: у них, как видно, менталитет формировался на более прочной, но совсем уж примитивной, продуктовой базе.
Представь себе — большой зал, треть которого занимают ряды с едой типа: десять видов цыплят в серебристых лоханках — с подогревом, жареные, пареные, гриленые, в темном сладком соусе, в белом кислом соусе, в сухарях, в кляре, прочесноченные, проперченные и просто отварные, для аскетов. Почти то же самое с рыбой. Мяса гораздо меньше, в основном свинина. Говядина — в виде огромного куска ростбифа, рядом с которым стоит повар в белом колпаке, с поклоном отрезает и шлепает на протянутую тарелку тонкий темно розовый шмат мяса.
Подходить можно сколько хочешь раз. Салатов и гарниров — не пересчитать. Но самое притягательное, лично для меня — креветочки и мидии. Миша сказал, что во время обеда по вечерам на огромных блюдах выносят даже крабовые ноги, правда, цена на обед выше, но с ног не сбивает, а объесть ресторан можно капитально.
Американцы ведут себя странно: во-первых, место в желудке не экономят и на гарнир нагребают и картошку, и макароны, не говоря уж о рисе и обжаренных овощах; во-вторых, морепродукты едят без ажиотажа, как будто королевские креветки в сезамовом соусе им приелись с детства и поэтому радовать себя в ресторане-буфете они предпочитают картофельным пюре и белым отварным рисом.
Десерты никуда не годятся. Все их пирожные вместе взятые не стоят двух из кондитерской при ресторане ′Прага″. Каких именно? Выбери сама. Ты любишь, чтобы было больше крема, а я — чтобы больше теста, лучше слоеного.
Ты уже поняла, что я сейчас делаю? Правильно, оттягиваю момент, в который мачеха Люба увидела у своего дома ′Мерседес″, и ей объяснили, кому он принадлежит. Произошедшее было столь чудовищным, что она поначалу отказывалась верить и ждала, что вот-вот все чудненько объяснится сложносочиненным розыгрышем. Не сбылось.
Ужин был скомкан, хорошо, что я еще у китайцев засунула в сумочку булочку с таинственной начинкой и там ее забыла. Несмотря на вчерашность, булочка, съеденная в темноте в моей комнате, оказалась очень кстати. В темноте, потому что я предчувствовала папочкино желание взаимно объясниться. И не ошиблась.
Он спустился, подошел к моей двери и замер, раздумывая постучать или уйти. Постучал, а я не ответила — не потому, что чего-то боялась: моя храбрость была проверена на предыдущих этапах ′мерседесовской″ истории. Я притворилась в мертвую спящей, потому что очень боялась каких-то отцовских слов, которые в данный момент ему нужно было мне сказать, и о которых он потом мог бы пожалеть. То же самое относилось и ко мне, а так — утро вечера мудренее, но не легче.
* * *
Китайский буфет я только что описала с таким, едва прикрытым, восторгом не из американопоклонства, а потому, что у нас в России принято считать, что в американских тюрьмах кормят лучше, чем в российских профсоюзных домах отдыха. На самом деле, ничего подобного. Во всяком случае, сегодня симпатичный полицейский принес на железном подносике весьма посредственный обед. Суп — просто баланда. Бутерброд с омлетиком был вполне приличным, салатик — так себе. Кусок курицы еле очистила от соуса, отвратительно похожего на подсоленный кисель. На десерт дали позорное печеное. Считается, что кекс, а на самом деле — кусок жирного теста с привкусом соды, правда яблочный сок в картонной коробочке был очень вкусненький.
Люсенька, спокойно, мачеху я не убила, а потому не волнуйся, читай дальше и радуйся, если бы не тюрьма, вернее полицейский участок, где бы я взяла столько времени писать это необъятное письмо?
Отец по утрам уходил на работу очень рано, затем Даник уезжал в школу, и лишь потом мачеха выдвигалась в свой салон. Представляю, с каким сердцем в тот день папочка покидал дом, оставляя меня на расправу. Я слышала до глубокой ночи хождение на верхнем этаже и хлопанье дверями до тех пор, пока Даник не рявкнул что-то похожее на невежливое пожелание всем немедленно заткнуться. Странно, что я поняла грубый английский, а с утонченным застряла на фразах первоначального знакомства.
Даник — молодец! Вот кто на мой ′Мерседес″ отреагировал с восторгом, и единственное его сомнение было связано с тем, что не лучше ли было купить ′японку″ из последних моделей. Он сообщил мне, что за те же деньги я могла потянуть класс лимузина. Даник — умничка, жаль только, что все это он сказал при мамаше, не то что бы бензина в огонь подлил, но и не воды с песком.
За ночь Любины обиды не притупились, а моя неблагодарность не уменьшилась до прощаемых размеров, и поэтому мне объяснили, что с такими финансовыми возможностями живут не в их скромном районе, а где-нибудь в Шератоне или Хилтоне. Предложение убираться из бедного, но благородного дома я поняла, как прозрачный намек, быстренько собрала вещи в два родных московских чемодана (ты их еще помнишь?) и погрузила в багажник ′мерседеса″. Кто теперь может сказать, что я купила его зря? Отъехала от дома, остановилась, позвонила Мише и объяснила, что ищу жилье и работу, все остальное у меня уже есть.
Жилье нашлось, оказалось, что и с работой нет проблем. Пришлось выбирать из: просто работы, работы с жильем, жилья с работой и просто — жилья. Но я решила не держать все яйца в одной корзине и разделила работу, учебу и независимую от работы комнатку точно в таком же полуподвале, как и у… хотела написать ′как и у отца″, но решила писать поточнее: ′как и у мачехи″. Ведь, если ′как и у отца″, то получится, что это из его дома мне пришлось уйти, тогда он выглядит как непреданный отец, которого поглотила черная дыра зависти к моему ′мерседесу″, а если ′как и у мачехи″, то все получается в рамках классических представлений о судьбе сиротки, и на ′мерседес″ можно внимания не обращать.
Есть в Бостоне журнальчик под названием ′Русский бюллетень″, в нем — вся необходимая для русскоязычных сирот информация. Во-первых, открываешь его и забываешь, что ты в эмиграции: все на русском языке и на русском языке — все! Врачи, учителя, юристы.
Магазины, рестораны, похоронные бюро и акушеры, парикмахеры, портнихи, квартиры, работы. Ремонты квартир, машин, обуви, тел, душ и семейного положения. Просто удивительно, как это в Бостоне ухитрился родиться Джон Кеннеди, а не какой-нибудь российский президент?
Миша посоветовал мне взять этот журнальчик в ближайшем русском магазине, что я и сделала. Там я все и нашла. Работы — море! В этом самом русском магазине встречают плакатом, что им необходим продавец, прямо сейчас. Из магазинной кухни так пахло жаренными чебуреками, что я им едва не сдалась. Но, сжав зубы, позвонила по объявлению в американскую медицинскую компанию, поговорила с русским менеджером и уже работаю и параллельно у них же и учусь.
Работаю по уборке квартир, а учусь, скажем по-русски, на санитарку, а по-английски, но с переводом на дословный русский, на персонального ухажера. Очень нравится. Убираю, стираю (в машинах), готовлю (об этом позже), покупаю продукты (об этом позже) и чувствую себя ангелом, сошедшим с небес. А разве нет? Я все-таки на самолете в Америку прилетела.
С самого начала просила менеджера давать мне американок, но получила и парочку наших, тоже неплохо. Продолжаю учиться в Академии, скоро буду сдавать тест на маникюриста. Как подумаю — зубы сводит. А что делать? Денежка заплачена, да и не хочется, чтобы папочка когда-нибудь узнал, что я даже маникюршей стать не смогла. Получится, что мачеха Люба во всем права.
Первый раз к клиентке положено идти с медсестрой. Медсестры в Америке — архангелы, а доктора — Боги, с соответствующей зарплатой. Так вот наша медсестра — Кэрри, помнишь у Драйзера ′Сестру Керри″? А она не помнит, даже не знает. И не только Драйзера. Я тут пыталась поговорить об американской литературе, пока ехали к клиентке, так она думала, что Воннегут — русский писатель, приятель Достоевского.
Моя новая предполагаемая клиентка — Доменика Лоретти! Звучит, да?!
Обычный субсидальный дом. То есть дом для стариков с низким доходом и инвалидов — за их жилье в основном платит государство. Чистенький холл с цветами, американским флагом и запахом моющих средств. В лифте, избитом колесами инвалидных колясок, поднимаемся на второй этаж и... помнишь аромат цветочного одеколона?
Керри постучалась в дверь квартиры и, не дождавшись ответа, мы вошли в сумрачное, но чисто вымытое одеколончиком просторное помещение. Гостиная с прилегающим кухонным аппендиксом, диваны, кресла, зашторенные окна. В углу — обеденный стол. Из кухоньки выглянула хорошенькая черная девушка со стаканом в одной руке и пакетом апельсинового сока — в другой, поздоровалась и, кивнув мне отдельно, как бы в знак приятного знакомства, назвалась Джоанной.
Керри, бодренко улыбаясь, очень громко спросила: ′Как дела?″ Джоанна скрылась в кухоньке, но непонятно откуда раздалось каркающее: ′Fine!″
А затем почти выкрик: ′Кто это?″ Естественно на английском. Керри подтолкнула меня вперед и шепотом велела улыбаться: ′Ты должна ей понравиться″,— и уже громче: ′Это Лина, она будет заменять Джоанну по вторникам и воскресеньям″. Из кухоньки появилась безмятежно улыбающаяся Джоанна, поставила стакан с соком на стол рядом с тарелкой с тостами и исчезла. Вдруг из ниоткуда появилась огромная рука с кривыми узловатыми пальцами, оканчивающимися невероятной длины серыми неухоженными ногтями и захватила стакан.
Я оцепенела, пытаясь понять откуда возникла эта рука, кому она принадлежит и что же будет со мной дальше. Хриплый и одновременно визгливый голос требовал ответов на вопросы, которые я не могла понять, только смогла выдавить из себя и послать в никуда заученную фразу извинения за мой плохой английский.
Размытая картинка над рукой со стаканом стала контрастнее, и я с ужасом разглядела источник лающих звуков — сморщенное личико бесполого карлика, увенчанное седым ежиком, едва выступающее над краем стола.
Тем временем седой ежик обрушил свой гнев на Керри и, потрясая тостом, зажатым в другой, не менее страшной руке, кричал что-то про иммигрантов, которых никто не приглашал сюда на бесплатные курсы английского.
Я потихонечку начала двигаться к двери, но мою бессознательную руку поймала твердая рука Керри, и я остановилась. Моя голова продолжала работать в привычном, опережающем действие ритме, и я уже представила себя лежащей в обмороке на полу, Керри быстренько приводящую меня в чувство будучи дипломированной медсестрой, а цветочный запах, которым я на этом самом полу пропитаюсь, когда-нибудь отмоется или выветрится.
Керри, как видно, тоже умеет заглядывать в ближайшее будущее. Она подтащила меня к креслу и толкнула в него. Это было чудесно, теперь я могла сосредоточиться на разглядывании потолка, а остальное меня не касалось.
Остальным был лист бумаги, появившийся из сумки Керри. Она решительно сунула его под нос карлицы: ′Подписывайте заявление, что вы отказываетесь от сервиса на два дня в неделю, так как вас не устраивают работники с неамериканским акцентом″.
Это был сильный ход. Доменика замолчала. Она сосредоточенно жевала, прихлебывала сок и смотрела на Керри со сдержанной ненавистью правого человека. А затем Доменика изрекла святую правду, указывая на меня страшненьким пальцем:
— Посмотри на нее. Она и в агентство пришла, чтобы попрактиковаться в языке. Ничего не умеет, а таких, как я, использует как бесплатных репетиторов. Начнет свободно говорить на английском и убежит от этой работы. Только я успею научить ее самым простым вещам, а она уже где-то там — программист или парикмахер, а ты мне опять новенькую приведешь, только акцент может быть будет не русский, а испанский или корейский. Спроси, спроси ее где она учится?
— Ты на кого учишься?
Последний вопрос был адресован мне, я и ответила:
— На маникюриста.
Карлица начала смеяться. Страшно. Похоже, как если бы удав начал кашлять. Я же мысленно составляла письменный нотис, который необходимо подать за две недели до увольнения по собственному желанию. Жаль, я только-только начала понимать, как хорошо мне, когда хорошо моим бабулькам. И вообще работа вполне пристойная. Плохо только, что с этими старушками я все время вспоминаю мою бабушку и жалею, что я у нее была — не работница по персональному уходу, а только внучка, и пользы от меня не было никакой. Но это другая история.
* * *
Позвонил Миша и предложил работу на выходные дни. Клиентку зовут Элизабет и ее имя все решило. Мою маму звали Елизаветой, и я смогла ей устроить только быструю и, надеюсь, не мучительную смерть, поэтому неплохо что-нибудь сделать для другой Елизаветы, хоть и в американском варианте, хоть и за деньги.
Элизабет иногда использовала Мишу в качестве водителя, но он работает и учится, и вообще ей нужна водитель-женщина, которая, к тому же, будет выполнять нехитрую домашнюю работу, пока в течение уикэндов ее хоуммейкер (по нашему — домработница) отдыхает. Оказалось, что есть от чего отдыхать.
Представь себе огромный дом в лесу. Есть такой лесной городок — Вейланд. Из каждого дома соседнего не видать, только сосны. Пахнет в доме музейной мебелью, старыми духами, кружевами и веерами из сандалового дерева. У моей бабушки такой лежал в комоде, пока я его не выкрала и не унесла в школу, где он и сгинул навсегда на первой же перемене.
Унитаз в моей камере находится за низкой перегородочкой и считается, что мое прайвиси, то есть частная жизнь, соблюдается, и повеситься безнаказанно я не смогу. Сидя на этом унитазе удобно писать тебе письмо и думать о том, что в жизни все-таки есть какая-то справедливость. Вот украла я когда-то у бабушки китайский веер и теперь сижу в кутузке, ну и что, что в американской, ну и что, что через много лет. Это мелкие частности, а главное, что было преступление, и вот мне, пожалуйста, наказание.
В доме Элизабет пахло старыми духами, а выглядит все новым и роскошным, кроме хозяйки. Она, конечно, на новенький доллар не тянет, она тянет на старый, но серебряный, который новеньким явно был красив. Очень большие очки. К дужкам привязаны длинные бусы из разноцветного жемчуга. Спорим, что натурального.
Итак, я должна в субботу и воскресенье приехать в восемь и помочь Элизабет принять ванную и одеться, затем подать завтрак, естественно, все убрать, помыть и подтереть и ждать дальнейших распоряжений.
Вначале мы не договорились. Помешала Доменика Лоретти. Помнишь, да? Вторник и воскресенье, пока Джоанна отдыхает. У Доменики я занята с восьми до десяти, ну, если крутиться, как пропеллер, то до полдесятого, а до Вейланда еще доехать нужно.
Предложила Элизабет в воскресенье просыпаться на два часа позже, кто бы мне такое предложил. Она ни в какую. Расстались. Она решила, что я не прошла интервью. Здесь без интервью на работу не берут. Но через неделю опять позвонил Миша и сказал, что Элизабет согласна по воскресеньям просыпаться, мыться и завтракать сама, что, собственно, она до сих пор и делала, но ровно в десять я должна быть у нее, а в субботу — в восемь. Пятнадцать долларов в час и бензин за ее счет.
Приехала, начала. Оказалось, что я, в принципе, подогреваю тосты, наливаю сок в стакан, варю кофе в кофеварке, вешаю полотенце на вешалку, подаю и убираю, хожу, дышу — неправильно. При этом мой английский даже не обсуждается, и это она еще не знала, как я вожу машину, но скоро должна была узнать, потому как на субботу у Элизабет был запланирован большой выездной день. Мне очень хотелось попросить ее, сев в мою машину, закрыть глаза и расслабиться, но я не могла этого сделать только потому, что она должна была говорить мне куда ехать, она и говорила. Теперь не верь никому, что на английском матерятся мало, да и то, только грубые необразованные мужики. В кино — да. Голливуд вообще, как выяснилось, про многое врет.
Мы в госпитале навестили ее подругу, потом в кафе при шикарном магазине у нее был ланч с парочкой древних друзей. Меня она с ними не познакомила и вообще постаралась, чтобы они ни машину, ни водителя не видели. Постеснялась.
′Мерседес″ у меня — из маленьких, а друзья приехали на большом, но старом. Новый, но маленький — хуже старого, но большого. Наличие большого старого ′мерседеса″ означает, что они могли его себе позволить уже тогда, когда я не могла себе позволить вообще ничего. Это я поняла из дальнейших разговоров, хотя Миша объяснил мне, что именно ′мерседес″ был решающим фактором во время интервью. На ′Хонду″ или даже ′тойоту″ из Вейланда никто не купился бы.
Субботу с грехом пополам и без аварий мы пережили. Расстались холодно, но Элизабет все-таки выдавила из себя что-то типа ′увижу тебя завтра″, а значит после Доменики гнать в Вейланд, но вначале — Доменика.
Ох, Доменика... Из-за нее я поссорилась с Керри сразу же после первого совместного визита. Мы вышли из квартиры, и Керри сунула мне в руки копию листа, на котором была вся информация о моей новой клиентке. Я увидела год рождения и расплакалась.
Доменика — мамина ровесница. Она так долго живет ужасной жизнью карлицы, уродки, абсолютного инвалида. У нее никогда не было детей, ее никогда не прижал к себе мужчина, она никогда не была беременна. Как она смотрит в зеркало? Что она там видит? Какие страдания должна испытывать эта женщина, у которой женского только имя, а все остальное скомкано и сдавлено, и отчекрыжено садисткойсудьбой? Все это я хотела сказать Керри на ее вопрос о моих слезах, но это, конечно, не с моим лингвистическим идиотизмом.
А Керри решила, что я просто испугалась, и начала рассказывать мне о том, какие ужасные санкции она применит против Доменики, если та будет меня обижать. А я попыталась объяснить Керри, что такой человек, как Доменика, не может обидеть таких людей, как Керри и я, потому как мы заранее перед ней виноваты. Я, например, чувствую себя виноватой ужасно и поэтому, что бы между нами ни происходило, всегда готова попросить у нее прощение. И тогда Керри очень удивилась и сказала, что лично она никакой вины перед Доменикой не чувствует сейчас и не почувствует даже тогда, когда накажет ее за плохой характер лишением сервиса на пару недель. А мне она предложила еще раз повторить ту главу инструкции, в которой, кроме всего прочего, говорилось и о том, что мы, работники, обеспечивающие уход пожилым и больным людям, должны быть доброжелательны и добросовестны, но никогда, никогда, никогда не должны становиться их друзьями. Ах, как был прав автор этого хладнокровного правила!
* * *
Я прихожу к Доменике, когда она еще спит, и дверь парадного мне открывает невидимый консъерж. Я звоню ему, называю себя и произношу пароль: ′Мисс Лоретти″, — и замок с тихим щелчком открывается, а дверь в квартире никогда не бывает заперта.
Я прохожу в спальню, открываю оконные шторы, беру из комода чистое нижнее белье, маечку и трусики, и отношу в ванную комнату. Прибираю в спальне, иду на кухоньку, проверяю, все ли необходимое есть в холодильнике, возвращаюсь в спальню и немного тяну время.
Мне жаль будить Доменику, она спит сосредоточенно и спокойно, и лицо у нее вполне симпатичное, во всяком случае, в нем нет ничего отталкивающего и раздражающего. Другими словами, у спящей Доменики на лице нет печати окончательного и неисправимого несчастья, а как только я бужу ее, эта печать появляется и действует на меня как волнопередатчик, посылающий сигналы беды, которой невозможно помочь.

Другие статьи данного автора