Статьи » ... » ...

Мы продолжаем публиковать новую повесть Галины Комаровской ′Дорогая Люся″.

Я отвлеклась от письма, потому что приходил симпатичный офицер, а может быть, сержант со здоровенным пистолетом на бедре, спрашивал, почему я не сплю, и советовал не писать при таком плохом освещении. А что делать, если я не могу спать? Меня всю трясет, а так я отвлекаюсь, и в принципе это к лучшему. Хорошо, что меня посадили в кутузку, а то я и дальше носилась бы по городу и пугала американских граждан своими приставаниями.
Интересно, поскольку у меня нет американского гражданства, а только грин-карта, выкинут меня из страны или оставят? Утром выяснится.
В девять утра мне предстоит суд. Здесь очень странная система. Как только человека арестовали, судья в течение суток должен решить, отпустить ли его с пожеланиями хорошего дня и удачи или прицепиться и начать клеить ему дело по-настоящему. Меня могут отпустить под бэйл, то есть под залог, но я представляю себе эти два лица, папино и мачехино, когда им кто-то позвонит, или я позвоню и скажу, что арестована, но меня можно выкупить. Ха-ха. Пусть мачеха Люба пока обойдется без такого подарка.
* * *
Домом Джуди нужно восхищаться и ему нужно угождать. Ему не нравится, когда на зеркала или стекла в шкафах непосредственно прыскают виндоксом. Средством для чистки стекол нужно смачивать мягкое бумажное полотенце и затем осторожненько протирать стеклянную поверхность. Паркет следует слегка опрыскивать специальным составом, а затем протирать мягкой шерстяной тряпкой, но вначале пылесосить, но не той насадкой, что ковры, а другой, с бархатным краем, предназначенной для паркета. Он так любит.
Джуди сама рада бы холить и лелеять свой обожаемый дом, но она не может. У нее артритные руки, такие, что их даже фотографировали для статьи в медицинском журнале. Ее окаменевшие пальцы вывернуты от ладони вверх под прямым углом, и она даже чашку с чаем может брать только ладонями двух рук, так чтобы пальцы в этом не участвовали. А про вилки, ножи и ложки она уже и забыла, как она ест, я никогда не видела. И хорошо.
* * *
Элизабет выдержала характер, и пару воскресений мы в казино не ездили. В первое воскресенье мы помчались в Ньюпорт навестить ее старинную подругу, а во второе — из Нью-Йорка приехал ее сын и, после того как мы навезли из самого дорогого магазина еды человек на двадцать, только что сбежавших из родезийской тюрьмы, я была отпущена с миром. Сынок сам повез мамулю в ресторанчик на поздний ланч, так как в доме как бы совсем нечего было есть, во всяком случае, так она ему сказала.
Игры. Игры у всех, но я с большим опозданием начала понимать их смысл и правила. Элизабет не из тех, кто запросто рассказывает о себе или о своей семье. Элизабет — мастер печь цветные стеклышки для мозаики, а уж затейливый узор составляй сама. Из тех немногочисленных слов, что все-таки были сказаны, я начала понимать, что Элизабет — вдова, хотя об умершем супруге, в отличие от остальных моих клиенток, а они почти все — вдовы, Элизабет не говорит ни слова.
И вот опять настало воскресенье. Быстренько накормив Доменику завтраком, я отмахнулась от прилипающих ко мне просьб, объяснений в любви и угроз и помчалась к Элизабет. Леди была готова к поездке, и мы отправились в Берривуд.
Элизабет не просто леди, Элизабет — титановая леди. Думаешь она, оказавшись в зале с автоматами, хоть как-то дала мне понять, что рассчитывает на мои советы?
Ничего подобного. Она дала мне двадцатку и велела уйти куда-нибудь к столам и к ней раньше, чем через тридцать минут не подходить. Я и пошла к столам.
Как играть в очко или покер, я понятия не имею, поэтому сразу пошла к рулетке. Это азарт для тупых. Самая интересная игра, если смотреть не на поле с крутящейся судьбой, не на крупье, а на игроков. Им не надо прятать свои эмоции, как, судя по некоторым кинофильмам, делают в карточных играх. Да и подсчитывать здесь особенно нечего, поэтому, если не стесняешься соседей по столу, подскакивай и прыгай, обнимайся, если есть с кем, молча потей или бей себя кулаком по лбу. Все нормально и воспринимается как должное.
Я не торопилась просаживать свои денежки, а выбрала за кого болеть и начала получать удовольствие. Болела я за пожилого джентльмена, который начал с того, что весело бросил крупье стольник и получил на него десятидолларовые фишки. Тут же их разбросал по полю самым дурацким образом.
Я в рулетке не очень-то понимаю, но решила, что это игра против самого себя: понятно даже непосвященным. Он ставил на цифры всех трех секторов, а выпасть могла одна единственная. Потом я поняла, что не права, потому что эта единственная угаданная цифра давала выигрыш один к тридцати шести, и поэтому у него был шанс выиграть больше, чем проиграть.
Шанс выиграть у него, конечно, был, но он как-то ускользал, и довольно быстро его фишки кончились, и старичок бросил крупье еще один стольник. Полученные фишки опять ставил вразброс. Парочка, сидящая рядом с ним, была не по-молодому возрасту гораздо расчетливей, они играли на сектора, часто пропускали игру, пережидали, ставили опять и нередко крупье своей шваброчкой подталкивал к ним солидную стопочку фишек.
Мой дедуля, тем временем, тяжело дыша и потея, пошел вразнос и начал выгребать из бумажника двадцатки и десятки. Мне было так тоскливо смотреть на него, что даже сердце екало. Наверное, я слишком громко вздохнула. Сидящая передо мной симпатичная чернокожая девушка обернулась, перехватила мой вздох и мой взгляд и пробормотала какое-то сожаление в сторону старика. Он поднял глаза на нее, а затем и на меня.
Я улыбнулась ему и покачала головой. Он тоже улыбнулся и показал, что в этот раз собирается ставить не на цифры, а на красное, не знаю почему, но я опять покачала головой, и тогда он показал на черное. Я кивнула. Дедуля поставил только одну фишку и в результате игры получил еще одну. В следующий раз он показал опять на черное, но я покачала головой, он показал на красное, я пожала плечами. Он остановился и пропустил игру. Выпало зиро.
В следующей игре мы с дедулей ставили на красное и снова, и снова на красное, потом опять на красное, и потом уже весь стол, кроме нас, ставил на черное, которого не было десять игр подряд, а мы опять поставили на красное, и тут меня за руку схватила Элизабет и увела от стола. Если дедуля потом не продул всю свою кучу фишек, а быстренько покинул казино, то, возможно, для него эта игра с рулеточкой обошлась без потерь.
Не знаю, проиграла или выиграла Элизабет без меня, она не призналась, но сказала, что вокруг нее слишком много курили, и нужно поискать другой автомат. Мы поискали и нашли два, рядышком. Поиграли минут тридцать. Элизабет повеселела. Мы обе понемногу выиграли. Я пару сотен, а она пять. Я пригласила ее на обед в буфет, и она согласилась. Мне пришлось себя сдерживать и обойтись креветочками и салатом. Элизабет демократично оторвалась по полной программе. Ей же машину с полным желудком и тяжелой головой не вести.
Все было хорошо, кроме того, что та самая симпатичная чернокожая девица, за спиной которой я болела за старичка, не отставала от меня ни на шаг. Я видела ее боковым зрением, когда мы с Элизабет грабили автоматы, она кружила неподалеку, пока мы стояли в очереди, чтобы попасть в буфет. Она и там сидела за столиком в нескольких метрах от нас.
Ей удалось каким-то образом засечь нас на дороге, и она на ′тойоте″ преследовала мой ′мерседес″ не отставая от меня больше, чем на три машины. Так и доехала с нами до Вейланда. Попрощавшись с Элизабет, я выехала на дорогу и остановилась. ′Тойота″ стояла в нескольких метрах. Я вышла из машины, подошла к своей преследовательнице и спросила, кто она такая и чего хочет. Девушка ответила, что ее зовут Даниэлла и она обо мне беспокоится и хочет проводить до дома. Я сказала ей, что это она уже сделала, но Даниэлла покачала головой. Я вернулась в свою машину и поехала, она — за мной. Я заехала в супермаркет купить себе йогурта, она — за мной. Так и довела меня до дома. ′Теперь она знает, где я живу″, — подумала я, но страшно мне не было, и после душа я еще поучила немного болезни ногтей: впереди экзамен.
* * *
Пегги с четверга до понедельника много чего для меня накапливает, а для того, чтобы сэкономить мое драгоценное время практически сама убирает квартиру. Приходишь — полный порядок, остается только сгонять в прачечную на первом этаже, заложить в две машины безошибочно рассортированное слепой Пегги белье, на белое и голубое — вещей других цветов у Пегги нет. Затем подняться наверх и быстренько пропылесосить ковролиновые полы.
Быстренько, потому что шум пылесоса, который она не слышит, но чувствует, очень ей мешает, и потом уже в тишине, не торопясь протирая поверхности на кухоньке и в комнатах, послушать Пегги и для интереса немного с ней поспорить. Соглашаться или просто молчать нельзя, да я и не могу. Пегги в первых своих фразах всегда выступает как экстремистка и ей хочется возражать и спорить, и выдвигать отличные от ее гипотез взгляды, а это именно то, что ей нужно как воздух. Получив пространство для дыхания и материал для уничтожения невежественных взглядов на обсуждаемый предмет, Пегги идет в атаку:
— Этих идиотов французов история ничему не научила. Да и вся Европа не бриллиант!
— Как же не бриллиант?! Сколько открытий в науке! Художники!
Скульпторы! А мода! А писатели? Ты же сама говорила, что Флобер — гений! А он француз.
— Ты — тупица. Ты что не можешь отличить чего много, а чего мало?
Что главное, а что пустячки? Это негодяи французы придумали ′Шерше ля фам!″
Сукины сыновья. Знаешь зачем? Не знаешь? Европейка азиатская!
Они это придумали, чтобы всех запутать, чтобы прикрыться, чтобы никто не заметил, что искать нужно не женщину, а деньги! Спрятались за любовной романтикой как за ширмой, и очень правильно рассчитали: от романтики до похоти один шаг. А кто ж не грешен?! Очень удобно всю свою жадность и глупость, и эгоизм, и властолюбие, и мелочность, и суету, когда не надо, и импотенцию, когда надо, но не ему, спрятать за бессмертную любовь, переходящую от одной обманутой женщины к другой. Может быть, погибнут тысячи невинных, беззащитных, ну и что? Не в первый же раз. Может быть, можно что-то сделать, чтобы не допустить? ′А сколько это будет стоить лично мне? Двадцать? Две тысячи? Двадцать две тысячи?! И тогда не будут уничтожены огнем, мечом, нейтронами, напалмом? Как можно быть уверенными, а это серьезные деньги!″ Нужно быстро вспомнить слова-проститутки: политкорректность, взвешенность, осторожность, дипломатичность, выдержка и т. д. ′Ура! Мне это не стоило ни цента! Боже мой, я даже стал богаче. Что? Что вы говорите? Кто-то погиб? Кого-то сожгли со всей семьей в их доме? Нет, не в доме? В церкви? Какой ужас! Мы найдем, мы расследуем, мы накажем! Сколько я заработал, пока не нашли виновных? Недурно″.
А теперь поищите женщину ради которой все это было совершено, ради которой он пошел на эти злодеяния! — Пэгги извергает бурление. — Ищите, ищите ее, и вы найдете, так же, как нашел он, заработавший и ничего не потерявший, ничего из того, что можно посчитать и назвать сумму, затем прилюдно развести руками и предложить: ищите, ищите, ищите, и вы найдете женщину, которая во всех ужасах виновата, потому что именно ее веками искали, находили и покупали за эти самые кровавые деньги. — Пегги переводит дыхание и продолжает. — Еще немного терпения, и ты увидишь, какими слезами им отольются крестовые походы.
Европа переболела агрессивным фанатизмом три-четыре века назад, а эти ребята только приступают, у них первый жар в самом начале. Подожди, они еще устроят и Европе, и всем до кого доберутся. Просто не знаю, что делать! Если пустить их сюда, чтобы их было побольше, может, своих поберегут, но тогда будет, как во Франции или Германии. Растворимся в мусульманах. А ты слышала — в Лондоне в мечетях призывают уничтожать протестантов, как неверных собак? В Лондоне! Ты понимаешь, что это такое? Тебе понятно? Прочерти прямую вперед на двадцать лет и посмотри во что она упрется! Ну что? Нравится?
Знаешь, Люсенька, она, конечно, резка в своих суждениях, но, с другой стороны, нечем возразить.
С русскими Пегги расправляется еще покруче, чем с французами. По поводу русских она создала теорию полюсности, и с этой теорией трудно не согласиться. Пегги считает, что в России все идет по максимуму. Если таланты — то Чайковский и Толстой, Чехова она не очень любит. Вернее, рассказы любит, а пьесы считает драматургическим выражением его презрительного отношения к женщинам. Очень убедительно доказывает. Но об этом позже, если останется время до... конца периода, когда я еще могу писать.
Другой полюс — это российская тупость и полное непонимание, того что к чему приводит. Она считает, что Россия удивительно умеет водить шашни, якобы дружить и помогать тем, кто ее потом не просто надует, но еще и ограбит, и надругается. И людей она на этом теряет немеренно, именно немеренно, потому что цифрам потерь, которые сама Россия публикует, никогда верить нельзя.
Пегги считает, что все недруги Америки в результате воевать будут именно с Россией. Например, приятели России, сейчас очень обозленные на Соединенные Штаты, будут пытаться завоевать Россию, с которой до поры до времени дружбанятся, потому что в Штатах особых залежей ископаемых нет. Населения много, а страна не такая уж и большая. А в России все наоборот. Нефти и газа много, территория — посмотри на карту мира. Поэтому американцам нужно крепить воздушную оборону и остерегаться терроризма. Здесь у Пегги перегиб. Она считает, что террористические атаки начнутся вот-вот, буквально днями. Не разрешает дочери летать в Европу. Путешествовать можно, но быстро: до Флориды и обратно, иначе начинаются истерики.
Возвращаясь к России, она договорилась до того, что на Россию войной всегда шли соседи и опять пойдут. Я ей возражаю, доказывая, что Наполеон не был соседом, так она просто оскорбилась.
— Как же, — говорит, — не сосед, он же специально Польшу завоевывал, чтоб стать соседом.
И ведь она права, действительно, с корсиканским узурпатором воевали поляки-простолюдины, а знать тут же признала своим кумиром, в гости приглашала и глазки строила. Спрашиваю, откуда она все это знает, так оказывается, что в школе хорошо училась.
* * *
Элизабет в будние дни, когда я мотаюсь по официальным клиенткам, ездит на занятия в клуб здоровья. И так получилось, что в пятницу с утра я была свободна, а она как раз позвонила и попросила подвезти ее вместо заболевшей Катрин и захватить с собой спортивный костюм, чтобы не терять зря время на ожидание. Элизабет провела меня по гостевому пропуску с твердым намерением приобщить к оздоровительным радостям. Мне не очень хотелось, но Элизабет настаивала и уверяла, что ходит на низкий уровень, и я смогу его одолеть.
Когда я вошла в класс, а все это происходит в танцевальном классе с зеркалами во всю стену и балетными станками, я с удивлением обнаружила там человек сорок древних бабулечек около восьмидесяти лет. Затем пришла инструктор, лет шестидесяти пяти, и я, помахав ручкой Элизабет, почти собралась уходить, но Элизабет хмуро сдвинула брови и жестом показала, что я должна остаться. Я и осталась, из вежливости.
У меня промелькнуло в голове, что нужно как-то сдерживать себя, особенно не стараться, а то неудобно будет перед бабульками, средняя разница в возрасте с которыми у меня явно лет пятьдесят пять. Затем началось занятие, и тут-то я удивилась еще раз.
Моложавенькие старушечки выстроились стройными рядами и запрыгали, как мячики. Ручки и ножки взлетали на неприступную для меня высоту, а инструктор выделывала чудеса в сумасшедшем темпе и с такими амплитудами, что я не могла поверить своим глазам. При этом она ни на секунду не умолкала, а сопровождала свои движениями пояснениями, шуточками и смехом. Бабульки старались от нее не отставать.
Через десять минут с меня градом лил пот, щеки пылали, и хотелось остановиться передохнуть. Но у них отдых не был предусмотрен программой. Через двадцать минут мне хотелось лечь на пол, но я побоялась быть затоптанной шустрыми прабабушками. Через тридцать минут после начала занятий, прыжки и подскоки закончились, и мы перешли к работе у станка.
На какую высоту взлетали их, начала прошлого века рождения, вытянутые в струнку ножки? Невозможно описать. Мне за себя было стыдно, но меня подбадривали, мне улыбались и вообще относились ко мне, как немощному старшему товарищу. Нужно сказать, что американки, в принципе, очень доброжелательны. Особенно по отношению к тем, кто явно слабее.
В общем, до конца часа я дотянула. А после этого у них началось следующее занятие, на которое бабулечки остались почти тем же составом. Это так называемый ′вейт″, то есть работа с гантелями. Инструктор сказала, что это занятие гораздо серьезнее по нагрузкам и мне пока рановато. Я с радостью отправилась в душ, а затем в бассейн, где просто полежала на воде, так как двинуть ни рукой ни ногой уже не могла.
Американский Президент волнуется о системе социального страхования, которое выплачивает пенсии и оплачивает медицинские услуги пенсионерам. Он очень прав, эти бабушки никогда не умрут, и американский пенсионный фонд разорится, так как пенсионерок будет все больше, а денег все меньше. Это, конечно, шутка с моей стороны, но не со стороны Президента.
* * *
Доменика в начале лета получила меня на каждый день с утра, пока ее Джоанна была в недельном отпуске. С отпусками здесь не очень, об этом нужно предупредить всех, кто собирается иммигрировать в Америку и здесь поотдыхать.
Население пашет, как ненормальное. Два отпуска в год, каждый в неделю длиной — и все. Это не наши двадцать четыре рабочих дня плюс неделя неиспользованных перекуров. Мне перелопатили все расписание, так как нужно было каждое утро будить Доменику, купать, одевать, кормить и все остальное и еще час проводить в качестве компаньонки.
В качестве компаньонки я для начала стала смотреть с ней телевизор. Любимые программы — телеигры. Здесь есть канал, который только их и передает, и Доменика посрамила и меня, и присутствовавших в студии участников. Знала — все! Просто все! Вообще-то, американцы географию не любят. У них вся география — это пятьдесят американских штатов плюс несколько горячих точек планеты, Париж с Лондоном и страна, которую в данный момент посещает с визитом первая леди. Им сообщить, что Уральские горы отделяют Италию от Норвегии — это легко. Ответа на вопрос: какой стране принадлежит Гренландия, никто кроме Доменики, не знал.
Она так радовалась моей гордости за нее, что пообещала позволить мне попрактиковаться маникюром на ее левой руке. Я спросила, почему именно на левой, так она ответила, что если в результате моей практики ей ампутируют руку, то пусть это будет левая, она длиннее. Вообще она шутница. Пока я прибираю ванную комнату после ее душа, она любит от меня куда-нибудь спрятаться так, чтобы я искала пару часиков, или в другой раз притвориться потерявшей сознание. У нее очень натурально получается. Она падает на пол, неловко подвертывает ногу, которая короче, вытягивает длинненькую, тельце скручивает, а большой горб выпячивает в сторону колом. Голову она умеет при этом откидывать так, что непонятно как она прикреплена к туловищу, глаза закатываются, щеки становятся грязно-серыми, а губы — синими. Хохотать она начинает только после того, как я в ужасе звоню в свой офис и прошу, чтобы вызвали бригаду реаниматоров.
Иногда я забываю, что она не очень молодая женщина. Доменике — пятьдесят три года, а жизнерадостность и любознательность у нее как у десятилетней умненькой девочки с выраженными актерскими способностями. Особенно ярко эти способности проявляются у Доменики, когда к ней приходят из каких-нибудь благотворительных обществ, фондов или комиссий. Она это обожает.
Вначале она определяет для себя, какую именно роль будет играть сегодня, но так как она прекрасно чувствует зрителя и собеседника, то роль может корректироваться по ходу действия. Конечной целью, как я поняла, хоть и является получение какого-нибудь ценного подарка, например, компьютера или круиза на Карибы вместе с компаньонкой, но главное для Доменики — любовь к искусству перевоплощения из вполне довольной своей жизнью маленькой калеки в символ обездоленности, ущербности и несчастья.
Иногда она изображает робкого несчастного человечка, который борется с несправедливостями своей ужасной судьбы, и всем присутствующим становится ясно, что не помочь всеми имеющимися ресурсами этому внешне бесполому человеку с нежной душой обиженной женщины невозможно. Ей сочувствуют, ей обещают и обещания выполняют.
Так она обычно себя ведет с представителями фондов и благотворительных организаций. С чиновниками и работниками на зарплате, как, например, Керри, Доменика невыносима. Она требует. Она возмущается, она угрожает и тоже получает все, что наметила. При этом мне она не кажется корыстной или очень уж жадной, просто для нее это игра, в которой она может победить или проиграть, и Доменика, интереса ради, выигрывает.
* * *
Дженни я увидела первый раз ранней весной. Увидела ее и влюбилась. Так девочка влюбляется в мальчика на дне рождения одноклассницы в ее двоюродного братца. То есть увидела первый раз и поняла — это он, потому что в нем оказались собраны разные черты и черточки, которые нравились в ком-то еще, но были расчетливо разбросаны по разным людям, а тут судьба щедро наградила одного. В Дженни собраны черты, о которых можно только мечтать, если кто-нибудь мечтает о старости. Дженни — очень пожилая и очень юная. Она вся бело-розовая, в ямочках и мягких складочках. У нее застенчивая улыбка и несоответствующие возрасту и всему телу руки необыкновенной красоты, как у Джоконды, только еще белее. Дженни восемьдесят пять лет, и недавно она упала и сломала шейку бедра. Но она — молодец, уже ходит с вокером по комнате и неделю назад даже была в парикмахерской. Дочка ее возила. У Дженни мелкие беленькие кудряшки, правда их немного, но они очень идут к ее ясным голубым глазам и нежно розовым щечкам. Позже я научилась после мытья головы накручивать ее белые локоны на бигуди и прическа получалась, как у феи из ′Золушки″, во всяком случае мне так казалось.
Пока я губкой обтирала пухлое, белое, как-то даже отсвечивающее перламутром тело Дженни, я размышляла о связи между характером и внешним видом. Конечно, тема не оригинальна, но все-таки интересно было понять: это Дженни такая, потому что наделена внешностью состарившегося эльфа женского пола, или постепенно у нее образовалась внешность, наиболее подходившая к ее мягкому характеру? Ее лицо всегда освещено улыбкой, но не просто улыбкой, а тем симпатичнейшим выражением лица, в котором перемешаны доброта и ирония, мудрость и наивность, жизнерадостность и боязливое ожидание чудес.
После банных процедур, я помогаю ей одеть все чистое, причесываю, и она с вокером ковыляет на свою крохотную кухоньку, чтобы сварить нам кофе, а я привожу в порядок ванную комнату и собираю корзину, с которой побегу в прачечную в соседний подъезд. А когда вернусь в промежутке двадцатиминутного постирочного цикла, мы с ней попьем кофе, и она заботливо пораспрашивает меня о моих делах, если это среда, или расскажет о своих воскресных визитерах, если это понедельник.
Навещают ее почти каждый уикэнд. Приходит дочь, иногда с мужем. Перед праздниками заглядывают внучки — дочки дочери. У нее был еще и брат, но он умер года три назад. Постепенно я поняла, что ее сын живет с семьей во Флориде и в Бостоне давно не был, но звонит раз в неделю, а на день рождения и на Рождество присылает по сто долларов в подарок. Такой хороший мальчик. Его зовут Мартин, о нем она готова рассказывать бесконечно. Просто видно, как она сама себя останавливает, чтобы не утомлять меня рассказами, которые доставляют ей наслаждение.
Мэри хорошая преданная дочь, но мне иногда кажется, что Дженни вырастила только Мартина. Только его детские шалости стоят у нее перед глазами, только его смешные и глубокомысленные высказывания шестидесятилетней давности она помнит наизусть. Такая избирательность материнской любви объясняется очень просто. Мартин — копия Дженни, точно такое же лицо постаревшего эльфа, но мужского пола. А его детские и юношеские фотографии можно было бы продавать в церквях. Вот он — ангел.
Может быть, благодаря ее внешней миловидности, улыбчивости и спокойному нраву, жизнь Дженни в ее преклонном возрасте казалась уютной и привлекательной, несмотря на проживание в бедненькой квартирке в дешевом субсидальном доме. Она не казалась человеком очень уж обделенным радостями, которые могут позволить себе небедные американцы на старости лет.
Но Дженни очень бедна. У нее не было состояния, как у Элизабет, и пенсии, как у Пеги, или унаследованного дохода, как у Джуди, и инвалидного пособия как у Доменики. Она была абсолютным банкротом на иждивении у государства. Об этом мне рассказала ее сестра, которая под впечатлением от прыти, с которой я убирала крохотную квартирку Дженни, состоящую из одной комнаты, поделенной пополам фанерной перегородкой на гостиную и спальню, попросила меня помочь привести в порядок ее дом и за три часа моего труда и своего общения вылила на меня целый поток семейной информации, чем подтвердила первое впечатление о том, что она не похожа на свою сестру не только внешне. Все, что было у Дженни — небольшая ежемесячная сумма социального страхования, бесплатная медицина и вот эта крошечная, но со всеми удобствами, почти бесплатная квартирка.
Был когда-то у Дженни свой дом, просторный и удобный, в котором она растила детей, пока ее муж строил дома для таких же супружеских пар, живших по той же формуле семейного счастья. В этой формуле свой дом был постоянной обязательной величиной. Дженни и Эрвин были очень счастливы, пока он не сгорел в течение трех месяцев от какой-то страшной разновидности рака, которую не лечат до сих пор. К тому времени дети выросли и зажили самостоятельной жизнью. Мартин, как и положено старшему, женился первым, собирался стать отцом. Молодые супруги снимали неплохую квартирку, но собирались купить что-нибудь свое. Вот тогда-то Мартин и пришел к маме с предложением, которое она не задумываясь приняла, ведь оно исходило от Мартина.
Дженни продала свой дом и все деньги отдала сыну и его жене для покупки их собственного большого и красивого дома, в котором для Дженни была выделена не комната, нет, а целая квартирка со всеми отдельными удобствами. Даже со своей кухонькой.
Вскоре Дженни оставила работу и занялась выращиванием внука, так что ее рабочий стаж не дотянул и до пяти лет. За первым внуком последовал второй. Теперь они уже оба — взрослые женатые красавцы. Жаль, что Дженни так и не видела своих правнуков, разве что на фотографиях.
Дети растут очень быстро, выросли и дети Мартина, один за другим уехали в колледжи, а Мартин и его жена неожиданно сообщили о своем решении переехать во Флориду. Дом был продан, Дженни перебралась к сестре, а поскольку ей было почти семьдесят, дочь оформила ей как неимущей пособие социального страхования, медицинскую страховку и помогла получить эту квартирку. Субсидальное жилье она получила бы в любом случае, но ей хотелось быть поближе к сестре, что удачно осуществилось, Дженни была очень довольна своей жизнью и считала главной задачей не падать и не ломать костей.
Во Флориду Дженни не ездила ни разу, там невозможная влажность. Наверное, Пегги права: неважно что именно с тобой происходит, важно то, как ты это воспринимаешь.
* * *
Я так забегалась по своим клиенткам, что совсем забросила дружбу с Мишей, который сам позвонил мне, чтобы сообщить, что он получил первый в своей жизни офер, как программист. Офер — это приглашение на работу. Миша, как ты, наверное, помнишь, был преподавателем вождения автомобиля и параллельно учился на программиста, так как не надеялся получить работу по своей киевской туманной специальности. Теперь он будет программистом, что входит в первую десятку иммигрантских мечтаний, после огромного выигрыша в лотерею, быстрого и нетрудного получения адвокатского или докторского диплома и т. д.
Увиделись с Мишей в кофейне и встретились как родственники. Поболтали о том, о сем. Пришлось объяснять почему я свой выстраданный маникюрный лайсенз никак не использую. Рассказала ему про моих бабулек, но он как-то моей привязанностью к Дженни или восторгом перед Пегги не проникся. Сменил тему и вдруг решил пооткровенничать. Дважды.
Во-первых, он сказал: когда я только начала у него учиться, он, рассказывая обо мне своей жене, иначе как ′эта придурошная москвичка″ меня не называл. Думал, что я обижусь или хотя бы поморщусь. Ничего обидного. Я сама себя еще и не так называю. А потом я подумала, что он специально жене о своих ученицах ничего хорошего не говорит. Зачем гуся дразнить? И как раз на этой моей мысли он выдал откровение номер два.
Оказывается, его жена действительно ко всем его ужасно ревновала и с нетерпением ждала, когда он доучится на программиста и перестанет каждый день сидеть в закрытом пространстве автомобиля в непосредственной близости от юных и нередко длинноногих учениц с поясочками на бедрах вместо юбочек. А вот ко мне она своего красавца мужа не ревновала вообще. И хорошо, одной морокой меньше. Он настолько расслабился, что и про мерс ей рассказал, и про то, как он меня к Элизабет сунул, и про то как я от мачехи ушла, а он, пошукав среди знакомых, нашел мне недорогую комнатку со всеми удобствами в дорогом районе. Жена Надя — хоть бы хны. Не ревнует. Миша озадачился, может, она его разлюбила? И на всякий случай забурился в пятницу вечерком не предупредив, или вернее, не отпросившись. А затем не очень убедительно врал, присматриваясь к реакции. Получил по первой программе и успокоился.
Но как его Надюша сильна в интуиции! Почувствовала мою моногамию на расстоянии! Вот ты, например, сколько лет меня знаешь, а про моногамность подружки с детства и не догадывалась. Но раз я теперь в связи с Мишей раскололась, то объясню в чем дело, а то, если посадят надолго, в тюрьме мне вряд ли будет хватать времени на письма, там говорят, большие нагрузки по общественной линии и учиться приходится, чтоб мастер-дигри получить, и может статься, что ты так ничего обо мне и не узнаешь, из той, другой моей истории.
* * *
В те московские времена мои омутные пропадания и судорожные выныривания на поверхность ты и другие немногие знакомые объясняли или бабушкиными болезнями, или другим окрасом всей нашей жизни, которая, одевшись в траурные цвета, так никогда и не переоделась. Переодеть ее могло течение жизни, направленное куда-то вперед или вверх, а наша жизнь была направлена в тупичок, в маленький коридорчик, ведущий в ванную комнату, в котором я орала и терзала маму, а бабушка меня от нее оттаскивала, и стиснув зубы, шипела ей:
— Иди, иди, не задерживайся, он сказал, что в шесть выходите!
Мама пыталась пройти в ванную, чтобы накраситься, а я облепляла ее множеством горячих и ледяных ладошек, вжималась в родное ускользающее тепло, немела от ужаса, повисала якорем. Отчим угрюмо стоял у выхода из квартиры, бабушка вырывала из маминых рук косметичку и кричала ей, что она может накраситься в машине, а я, вдруг прорезавшимся воплем, визжала, как ненормальная, и умоляла маму не уходить, не уезжать, не двигаться, застыть на месте.
Но бабушке нужно было продемонстрировать отчиму, что на нее-то он в этом доме может положиться, и поэтому ей очень важно было не допустить малейшего отклонения от намеченного зятем графика. Она и не допустила, вытолкала маму из дома, непричесанной и без макияжа, что и позволило их автомобилю не разминуться с самосвалом с пьяным водилой за рулем, который из бокового проезда вылетел на середину дороги, а потом уж остановился — поглядеть, что это за машина разбилась об него всмятку.
Маму и отчима хоронили в закрытых гробах и, может быть, потому, что бабушка никогда не видела маму мертвой, она придумала еще один вариант всей этой истории, но по- настоящему он меня уже не трогал. У меня началась другая, моя история. Я влюбилась.
Мало мне было предыдущих неприятностей. Они почему-то решили продолжиться новой, чтобы душа, привыкшая к боли, пребывала в привычном для нее состоянии. Я влюбилась в женатого мужчину. Конечно, поначалу о его женатости я не знала, но могла бы догадаться, если бы захотела, но я не хотела. А потом началось качание маятника к нему и от него, и вновь к нему. Я его бросала, а он меня возвращал. Он меня бросал, и я кидалась к нему, зажмурив глаза сразу от двух ужасов, от ужаса его потерять и от ужаса по-прежнему оставаться бесправной женщиной на стороне.
О каком праве я пишу? О праве любить без стыда. Я его обвиняла, а он взывал к жалости. Я пыталась его ненавидеть, а он расплавлял меня жаркими атрибутами любви, и это длилось, длилось мучительно, длилось сладко, длилось безнадежно и закончилось в один день. В тот день, когда после всей лжи о больной несчастной жене, с которой они много лет только друзья и на которую нельзя взвалить заботы о единственном ненаглядном сыночке, выяснилось, что она, его жена, святая обманутая женщина, на днях собирается родить ему второго ребенка, такого же здоровенького, как и она сама.
Ничего страшного и необыкновенного на самом деле на этом этапе не произошло, с кем не бывает. Но то, что со мной стало происходить после, банальной историей назвать трудно, во всяком случае, люди, впоследствии об меня споткнувшиеся, уверяли, что такое с ними впервые.
Бабушка почувствовала мое ускользание из намыленной петли, в которой я, корчась и извиваясь, выросла из пристукнутого ребенка в скрытно придурковатую девицу. Моя придурковатость проявлялась в неистовом желании, во-первых, влюбиться в достойного человека, во-вторых, за этого человека выйти замуж и съехать от бабушки, из ее бесценного дома, но не только в этом. Она проявлялась в том, что мужчины старше меня меньше, чем на десять лет, не вызывали даже малейшего моего интереса. То есть, того самого достойного человека для неистовой любви среди моих сверстников быть не могло. А из тех, кто постарше, нужно было удалить всех, кто мастью, профессией, именем или цветом глаз, мог напоминать покойного отчима. Оставались, таким образом, только те, кто профессией, мастью и цветом глаз напоминал бы мне собственного папочку и такой, представь себе, нашелся, но, как ты уже поняла, он был женат. Для себя — удачно, а для меня — несчастно, что позволяло ему задурманить мою совесть одними резонами, а свою — другими.

Другие статьи данного автора