Статьи » ... » Дорогая Люся.....

Мы продолжаем публиковать новую повесть Галины Комаровской ′Дорогая Люся″.

Два дивана, покрытые ковровыми накидками, и мягкое, велюровой потертости кресло, были густо засыпаны короткой собачьей шерстью, особенно упорно сопротивляющейся старенькому пылесосу в складках и швах. В первое посещение я даже не дошла до кухни, все время ушло на борьбу с пылью и плодами вездесущего собачьего присутствия. В следующий раз, не обращая внимания на свежий шерстяной налет на диванах и ковролиновом полу, я сразу прошла на кухню и, радуясь, что открывшуюся мне картинку никогда не увидит Пегги, а значит и не прокомментирует, быстро начала мыть все подряд, не тратя энергии на мыслительный процесс и сожаления.
Боб без конца благодарил меня, и каждую мелочь, которую я для него делала, воспринимал как незаслуженную роскошь, а мою старательность как невероятную благодать, впервые на него сошедшую. В третий приход я вернулась к пылесосу, но без многонедельных залежей дело пошло веселее, и я успела кое-что сделать и на кухне, и в ванной, а четвертый визит мне отменили, так как Боб попал в госпиталь. Больше меня к нему не посылали, и я не спрашивала почему. Возможно, мне нашли достойную Боба замену, а может быть, он не вернулся из госпиталя. Очень хотела узнать, что случилось с собакой, но спросить опять-таки боялась. Надеюсь, что все живы, хотя бы потому, что уставший и измученный болезнями Боб не может себе позволить умереть, как не смог позволить себе сменить это неухоженное, непосильное для него жилье на комфортабельный дом престарелых с круглосуточным медицинским уходом, всегда свежим постельным бельем, четырехразовым приличным питанием и простенькими групповыми развлечениями типа игры в лото, потому что для этого нужно решиться на усыпление драгоценного Лорда, что невозможно тысячу и один раз.
Так соблазнительно пожилому человеку, страдающему от одиночества, привычного или недавно настигшего, завести себе мохнатенького компаньона, который ласкается, скрашивая одиночество, и одаряет радостью любви уже, казалось бы, безвозвратно пережитой. Разница в возрасте, не менее пугающая, чем пропасть между радикально разновозрастными супругами, заключившими брак в эйфории последней любви — у одного и новых возможностей — у другого или даже в опьянении счастливой взаимности, которая чаще всего словно лед в теплом углу неотвратимо подтаивает, превращаясь из сверкающего кристалла в мутную лужицу. Эта разница не даст подойти к финишу с близкими временными результатами и выдохнуть в последний раз со спокойной душой. И я опять, как ослица, ходящая по кругу, вернулась все к тем же размышлениям и воспоминаниям.
Я тупо перебирала причины, по которым мне ужасно повезло с нелюбовью ко мне моего любимого. Разделяющие нас двадцать лет со временем привели бы меня, сорокалетнюю, к шестидесятилетнему супругу, а если бы мое пристрастие к одной и той же возрастной группе сорок плюс не изменялось по мере моего собственного старения, и я в пятьдесят полыхнула бы страстью к сорокалетнему мальчишке и страдала бы от жалости и виноватости, и жгла себя красными углями новой любви. Мой старый муж в одиночестве ждал бы меня, а дождавшись, ловил бы мой виновато сытый ускользающий взор, переживал бы и ревновал. Ох, как это было бы прекрасно!
* * *
Так уж получилось, что мы с Дженни вступили в отношения не просто нежной дружбы. Это была настоящая любовь и — о чудо! — взаимная. Мы действительно любили друг друга. Как иначе объяснить то нетерпение с которым я мчалась к ней сразу после Пегги по понедельникам и после Джуди по средам, и останавливалась у супермаркета, чтобы купить ей или настоящую маленькую пиццу в итальянской пиццерии, в которой такое тонкое тесто и совершенно особенный остропахучий сыр, или цветочек лилии, потому что она как сладкоежка любила ванильный аромат.
Я подходила к ее дому и издалека видела в окне светлое платье, а когда подходила поближе, Дженни поднимала руку и удалялась. Она по стеночке двигалась к кнопке, чтобы открыть мне входную дверь, я входила в квартиру и оглядывала Дженни, чтобы понять сразу, если что-то не в порядке, а она старалась смотреть в сторону телевизора или окна, чтобы не смущать меня сиянием своей радости. Нам обеим нужна была новая любовь, чтобы выйти из старой, как из кинозала с бесконечным фильмом, который досматриваешь, потому что нет сил сбежать из темной киношки и в перетруженной душе все еще посверкивают искорки надежды на счастливые перемены в сюжете.
Я перестала жить непрерывно ощущая присутствие своего несчастно-преступного московского наваждения, прокручивая в затылочной глубине видения, в которых я возвращалась, подходила к его дому, дожидалась, показывалась на глаза, и он кидался ко мне с криком: ′Ну, наконец-то!″ — и мы сливались, как две капли ртути, которым удавалось быть разделенными на расстоянии, а вблизи мы могли быть только одним тяжелым неделимым целым.
Дженни более не упоминала ежеминутно Мартина, даже когда был повод. В те счастливые дни я поняла смысл слов, ′холить и лелеять″. Это именно то, что я делала с нею и получала от этого удивляющее меня и ее наслаждение. Мне нравилось выискивать мелочи, которые могли сделать ее жизнь комфортнее, а скромную квартирку ухоженнее, ароматнее, благополучнее, тем более, что это было не трудно. Легкие мелочи Дженни старалась сделать до моего прихода, оставляя мне только ту часть домашней работы, которую уж никак не могла сделать сама и которую не удалось переложить на сестру или дочь.
Взаимная любовь не цветет в покое и безопасности, ей нужны гонения, ограничения, враждебные силы или колесница без кучера, а впереди — обрыв, и некому развернуть экипаж, и кони уже понесли, и тогда любовь двоих, слившихся на подпрыгивающем сиденье, сильна как никогда. Я пропитывалась Дженни и ее жизнью, как пересохшая губка, упавшая на пол и случайно угодившая в лужицу. Сухой пористый бок вбирал в себя, насыщался и переставал быть только губкой, он становился двутелым монстром, состоящим из губки и воды, из меня и Дженни.
* * *
Питер не смог приехать в очередное предназначенное матери воскресенье, и Елизабет, переменив несколько решений о том, как провести день, ставший пустым и тусклым, предложила проехаться и часок поиграть. Прозвучало это, как смешное предложение вступить в заговор, первым пунктом которого значится прочное забывание факта, что для того, чтобы часок поиграть нужно два часика пилить в одну сторону, а потом чуть больше в обратную, так как темноте я езжу совсем медленно.
Поехали, приехали и при входе в любимый зал мы с Элизабет столкнулись с Даниэллой. Спрятаться за спины и сделать вид, что не заметила, не узнала и вообще я — не я, не получилось. Даниэлла радостно кинулась ко мне, как к лучшей подруге, и тут же почтительно познакомилась с Элизабет, которая неожиданно проявила дружелюбие и поинтересовалась, часто ли звенят крупные выигрыши или нас дожидаются?
Дальше все закрутилось, завертелось вместе с барабанами игровых автоматов и нашими головами, настроенными на удачу, которая временно взаимно настроилась на нас. Поначалу играли только Элизабет и я, Даниэлла восторженно сопереживала и бурно радовалась. Я отсыпала ей горсть квотеров, и на предпоследнем повезло и нашей нечаянной подружке.
Мне было понятно, что не детско-стариковские игры с автоматами прельщают Даниэллу, но я держалась сколько могла, отнекивалась и дала ей понять, что к рулетке идти не могу, так как я сопровождающее лицо, а не самостоятельный игрок. Даниэлла вилась вокруг Элизабет, гнулась, проникала веселой преданностью, просачивалась сквозь щели патокой комплиментов и хотела дружить всем своим любвеобильным сердцем. Чудо свершилось, Элизабет согласилась, но только посмотреть, как же она крутится — эта безмозглая рулетка.
Даниэлла не стала спорить с утверждением Элизабет, что игра-де с автоматами требует высокого интеллекта, тонкого расчета, железной выдержки и умно выбранной стратегии, а в рулетке от игрока не зависит ничего, все дело в удаче. Просмотром дело не ограничилось. Требовательный взгляд Даниэллы заставлял меня сосредотачиваться и решать играть или не играть и на что ставить, на красное или на черное, от секторов я категорически отказалась с самого начала.
Я стояла за спиной Элизабет, и она не сразу разгадала мою роль подсказчицы. Но к тому времени, как перед Даниэллой распухла внушительная кучка пятидолларовых жетонов, она оглянулась, прищурилась и велела мне сесть на освободившееся место. Мы стали играть в унисон, как тройня в цирке, и выигрывать, предположительно вызывая в душах окружающих нас игроков последовательно: любопытство, удивление, зависть и желание примкнуть к нашей команде и всем дружно играть против казино, что постепенно и начало происходить.
Первый, один-единственный, жетончик ставила я на красное или черное, реже на зиро или двойное зиро. За мной, через голову одного из двух китайцев тянула руку стоящая во втором ряду Даниэлла, выпуская из ладони две или три фишки. Элизабет аккуратно достраивала нашу коллективную пирамидку, добавляя сверху еще несколько жетончиков. За нами тянулись остальные, плотно покрывая поле и возводя устремляющиеся высоко вверх конструкции. Крупье с каменным лицом оглядывал наши физиономии, в основном красноречивые, запускал на орбиту особым движением руки и пальцев шарик судьбы и сообщал о прекращении приема ставок. Казино неизменно проигрывало.
Крупье безэмоционально нервничал, а игроков затягивало в спираль негласного сговора с непонятными условиями и неопределенными сроками, но с ясной целью и открытого для всех желающих. Колесо рулетки превратилось в колесницу, несущуюся через зал, через стены, через границы штата и страны. Ее движение, вращательное и поступательное одновременно, в своей стремительности не давало седокам возможности очнуться и отрезветь или хотя бы испугаться, что было бы нормальной реакцией на ненормальность происходящего.
Мы притормозили, когда менеджер заменил крупье. Элизабет заказала себе воду, я кофе, а Даниэлла джин-тоник. Кофе привел меня в чувство, и я вслух захотела домой. Парочка китайцев выжидательно мне улыбалась, толстый американец, половиной зада занимая свое сидение и часть моего, делал вид, что он самостоятельная игровая единица и сосредоточенно подсчитывал выигранные жетоны.
Я пропустила игру, и из восьми игроков два жетона на тринадцать и зиро поставила только что подошедшая к столу домохозяйка из Омахи. Может быть, не домохозяйка и не из Омахи, но я так ее назвала для того, чтобы отличать, например, от блондинки в очках, назначенной мною программисткой из Вустера. Она, улыбаясь, посматривала одним глазом на крупье, а другим на меня, так как четко определила, кто здесь ставит первым и на кого равняется взвод.
— Я очень голодная, — сказала я Элизабет, но Даниэлла улыбнулась моей хозяйке сладчайшей из улыбок и предложила сыграть еще только разок.
— Хорошо, — сказала я и поставила один жетон на черное, хотя хотела на красное. За мной потянулись подражатели, но Элизабет кое-что понимает в жизни и в поведении полуголодных секретарш и голодных шоферов, иначе на ней женился бы бедный учитель, а не богатый адвокат. Она посмотрела на меня, я улыбнулась. Она поставила несколько жетонов на красное. Рука Даниэллы зависла между красным и черным полем. На черном поле возвышались три высоченные стопки, выросшие на моем жертвенном жетончике.
— Ноу мо бет! — провозгласил крупье, что означало ′ставок больше нет″ и Даниэлла отдернула руку. Все проиграли, кроме пропустившей эту игру Даниэллы и Элизабет, она получила в награду за недоверчивость выигрыш в двадцать пять долларов. Я пожала плечами под укоризненными взорами моей стихийно образовавшейся команды и встала из-за стола.
Парочка, обозначенная мною как молодожены, сгребла свои жетоны в большой пластмассовый стакан, из которого квотерами кормят автоматы, и весело направилась к покерным столам, китайцы остались испытывать судьбу. Остальные, включая нашу троицу, потянулись к окошечкам, чтобы обменять жетоны на купюры.
Даниэлла отстала и прилепилась к столу, мимо которого лежал путь. Я взглянула на светящиеся, сплошь красные цифры, информирующие о предыдущих играх, и поняла, что Даниэлла мимо такого соблазна не пройдет. К тому времени, как подошла моя очередь к кассиру, в рекордные сроки продувшая несколько сотен Даниэлла уже стояла рядом со мной, уговаривая, требуя и обвиняя. Я под укоризненным взглядом Элизабет дала ей десять долларов, и мы поспешили прочь из зала, как-будто за занавесом праздника на фоне неприглядных кулис вдруг обнаружились пьяные хамоватые актеры, требующие дополнительную плату за окончившееся представление.
Какой уж тут буфет. Элизабет занервничала, заторопилась, вспомнила про какие-то неотложные домашние дела, и мы с облегчением устремились к выходу, чтобы поскорее с помощью специального водителя на зарплате от казино вызволить машину с паркинга. Но пока мы ее ожидали, появилась мрачная Даниэлла и попросила подвезти ее до города. Элизабет предложила ей воспользоваться тем же транспортом, каким она приехала в казино, но оказалось, что ее автобус давно уехал, а она осталась ради нас, чтобы поддержать компанию.
Дорогая Люся, мне очень повезло с моей Америкой, с той, в которую меня, как на орбиту, запустил отец, поселив для начала в благополучном Нидеме. Из него я благодаря случайности попала на житье хоть и в полуподвал, но дома, находящегося в еще более благополучном особняковом Ньютоне. Даниэлла живет совсем в другой Америке, в которую я ее и повезла, сгрузив в роскошном лесистом Вейланде едва живую от усталости Элизабет.
Есть в Большом Бостоне несколько городков, абсолютно непохожих на Ньютон или Нидем, не говоря уж про Вейланд. Дорчестер — один из них.
Из Вейланда в Дорчестер — путь не близкий и утомительный, а тут еще мобильник Даниэллы звонил каждые три минуты. Минут двадцать она звонки игнорировала, потом ответила и стала меня подгонять, требуя ехать поскорее, а я сопротивлялась.
Дело в том, что в автомобильных гонках я никогда не участвовала бы, ни за что. Моя скорость движения — средняя разрешенная на данном участке дороги минус двадцать процентов. И можете гудеть сзади сколько угодно, чего, кстати, в Нидеме, Ньютоне и Уэлсли никто не делает. Гудеж начинается, как только я выезжаю из нашего оазиса со средним возрастом водителей шестьдесят плюс в другие города, в которых все, кроме меня, торопятся.
Даниэлла сердилась, подкачивая свой пыл утверждениями, что свои деньги она проиграла из-за меня, а я свои выиграла благодаря ей и теперь так медленно еду, в то время как ее бабушка умирает без лекарств.
Дома в Дорчестере — сплошь серенькие, дощатые, двух-трехэтажные, рассчитанные на несколько семей и очень близко стоящие друг от друга. В принципе Дорчестер тоже не весь одинаковый, как на вид, так и по составу жителей. Есть часть польская, почище и поспокойнее, непольская — чаще фигурирует в полицейских сводках, в ней почему-то меньше урн для мусора, и клочки бумажных оберток и пустые жестянки из под соды и пива под ветерком перекатываются по улице, залетая на тротуары и крылечки.
Даниэлла командовала направо-налево, и в результате мы остановились у одного из типичных для Дорчестера домов. Из окна второго этажа выглянула чернокожая женщина и что-то крикнула вглубь комнаты. Даниэлла не торопилась выходить из машины, благодарила, извинялась, сбивчиво что-то объясняла, и я от усталости, голода и горячего желания немедленно уехать не сразу поняла, что она хочет, чтобы я пошла в дом вместе с ней.
Вначале я приняла это за приглашение зайти в гости, продиктованное гостеприимством Даниэллы. Оказалось, что с ее стороны все гораздо прагматичнее. Я была нужна, во-первых, чтобы погасить внутрисемейный скандал, во-вторых, для того чтобы вылечить умирающую бабушку, так как Даниэлла не сомневается в моих каких-то особых способностях, которыми я, как сайкик, вне всяких сомнений обладаю. Сайкик — это что-то среднее между гадалкой и экстрасенсом или и то, и другое. Я отказалась. Даниэлла стала умолять, рыдать и обещать умереть вместе с бабушкой. Я сдалась, возможно. потому, что хронически близкие к смерти бабушки были кем-то мне назначены с детства.
По моим внутренним ощущениям бабушка Даниэллы прямо сегодня умирать не собиралась. Моя, годами натренированная в этом направлении интуиция, советовала не волноваться за ее жизнь, а я сама щемящим воспоминанием распознала и не совсем натуральную гримасу страдания на лице, измученном не болезнью, а обидами, и острый изучающий взгляд из под полуприкрытых век.
После того как Даниэлла, предупреждая упреки и возмущения, объяснила своей тетке Мэри и бабушке Альфонсине, кого и зачем она, стараясь изо всех сил и преодолевая завалы препятствий, привезла, мне ничего не оставалось, как попросить всех присутствующих оставить меня наедине с умирающей, а затем один на один сообщить ей о том, как ее любит внучка, подержать руку над головой старушки (полустертое воспоминание эпизода из какого-то фильма), вытащить из сумки мой выигрыш и засунуть под подушку пачку банкнот уже не умирающей, объяснив, что эти деньги Даниэлла заплатила мне за сеанс лечения, но я их оставить себе не могу, так как вижу, что моя помощь сегодня не нужна.
Я попросила Альфонсину ничего не говорить про деньги Даниэле, и было видно с каким облегчением она согласилась мою просьбу выполнить. Мы немного поболтали, и я крикнула родственницам моей новой подружки, что можно вернуться в спальню. Альфонсина села на постели, широко открыла глаза и торжественно объявила меня спасительницей своей жизни.
Люсенька, не подумай, что я уж такая бескорыстная дурочка, скорее всего, совсем наоборот, просто в тот момент я точно знала, что, отдавая эти деньги, я откупаюсь от какой-то большой беды или неудачи. Я вообще очень боюсь денег, выигранных в казино, и всегда стараюсь сплавить кому-нибудь, кто нуждается в них больше, чем я, так как есть у меня в душе занозливая уверенность: все, что я выигрываю, придется рано или поздно возмещать, но как-то уж очень для себя неприятно.
На обратном пути я заблудилась в ночном Дорчестере, и это, учитывая мой нехарактерный для этой части Бостона автомобиль, но характерную криминогенную обстановку, а также присущий мне абсолютный топографический кретинизм, было настолько не смешно, что я забыла про голод. Я точно помнила, что по дороге туда с большой и светлой Бостон-стрит мы дважды поворачивали налево, поэтому я начала с того, что дважды повернула направо, но название улицы, на которую я выехала, было незнакомым, а сама улица маленькой неприветливой, поглощенной безфонарной теменью.
Я решила вернуться и дважды повернула налево, но это была по-новому не знакомая улица, и на ней я еще не бывала. Тогда я решила еще раз дважды повернуть направо и после этого ехать прямо, так как любая маленькая улица когда-нибудь пересечет большую, подумала я.
Оказалось, что не все маленькие улицы пересекают большие, есть среди них и такие, специально приготовленные для подобных мне идиоток, которые кончаются надписью ′дэд энд″, что на их английском означает что-то вроде тупика.
Люсенька, не волнуйся, раз я сейчас в камере, значит все кончилось хорошо и из того тупика я благополучно выбралась. Я еще раз развернулась и заметила, что у меня горит индикатор, указывающий на резервное, а значит совсем небольшое количество бензина в баке. Я поехала вперед, никуда не сворачивая и, представь себе, выехала на улочку пошире и посветлее, а с нее — и вовсе на замечательно широкую. Мне нужно было найти выезд на хайвэй под номером девяносто три, а с него есть легкий выезд на другой хайвэй под номером девяносто, по которому уж совсем быстро и по прямой нормальные люди доезжают до моего Ньютона.
Чудо свершилось: я увидела указатель на девяносто третью дорогу, трижды прокричала ′ура″ и прибавила газ, после чего Америка еще раз сообщила мне зеленым плакатиком, что девяносто третья впереди.
А потом я подъехала к развилочке, на которой вообще никаких указателей не было.
′Может быть, отсюда любая дорога ведет в нужном мне направлении?″ — подбодрила я себя, повернула правее и приехала в совсем глухое место, где по одну сторону дороги темнел лесок, а по другую — пустырек с мрачными строениями без признаков жизни и ламп освещения. Я опять развернулась, мечтая вернуться к той самой развилочке, но она за время моего отсутствия преобразовалась в полноценный перекресток, и теперь выбирать нужно было из трех никоим образом не обозначенных дорог.
Выбор дороги направо меня уже не раз подводил, и в знак протеста я поехала налево, и очень удачно, потому что приехала на бензозаправку — и заправилась, и спросила у работника дорогу, быстро погасив его удивление в связи с моим появлением в этом месте и в такой час сообщением о том, что заблудилась.
Он подробно и заботливо объяснил мне, как выбраться на хайвэй. Я все поняла и пошла маленькими осторожными шажками к ′мерседесику″, стараясь не расплескать, не потерять драгоценную информацию. Но тут из подъехавшего автомобиля выбрался молодой парень в джинсах, чудом держащихся на чем-то ниже бедер, в свитере с широким воротом и танцевальным шагом с приседаниями направился к кассиру. Когда он поравнялся со мной из его свитера в районе шеи молниеносно, со свистом выскользнула настоящая кобра, сделала стойку и ребром своей плоской головки скользнула по моему виску.
Я отшатнулась, кобра зашипела, парень дружелюбно сверкнул белыми зубами на темном лице и продолжил путь. Не помню, как я влетела в свою машинку и умчалась с заправки, но главным было то, что я не запомнила, в правильном ли направлении. На хайвэй я так и не попала. Я кружила и кружила по чужой темной Америке и вдруг на двадцатом-тридцатом извилистом круге попала в центр Бостона, который казался еще более нереальным с его залитыми светом, несмотря на за полуночное время, улицами и небоскребами в огнях. И это было, как явление миража путнику, сошедшему с ума не от жары, холода и голода, а от невозможности смириться с несметными, в кольца сворачивающимися барханами, змеями, закручивающимися тропами и стрелками-указателями, возникающими вновь и вновь только для того, чтобы отменить предыдущую информацию и задать новое направление. При этом душа, уставшая обманываться, где-то далеко в глубине себя надеется не на то, что уж сейчас-то определенно выбрана правильная дорога, а на то, что любая дорога когда-нибудь кончается.
Затем я долго пилила до Ньютона и своего дома, для того, чтобы сообщить моей пожилой хозяйке, не спящей в беспокойстве обо мне, что ′да, спасибо, воскресный день я провела замечательно″.
* * *
Хозяин дома, в котором я живу, иногда бывает просто невыносим. Представь себе, что я не имею права закрывать дверь в свою комнату, не говорю на замок, такого в природе не существует. Сколько раз, по забывчивости захлопнув дверь наглуху, то есть не оставив щель не менее двух сантиметров шириной, мне приходилось вставать среди ночи и свою ошибку с покаянием исправлять. Я просыпалась от противного царапающего звука, который поначалу пыталась игнорировать, делая из своей головы и двух подушек глухой сэндвич. Царапанье переходило в бой барабанных палочек, сопровождаемый уханьем, похожим на предсмертный хрип динозавра.
Никогда не слышала предсмертных хрипов динозавра? Люсенька, это что-то фантастическое по исполнению, но по-человечески родное, включающее в себя всхлипы, хлюпы, жалобное завывание, возмущенное фырканье и страстное обещание, что в будущем я очень о многом пожалею. И когда я, обессиленная и обезволенная хозяйской нахрапистостью, все-таки вставала и настежь открывала дверь, он гордо медлил на пороге, выжидая, прислушиваясь, меленько подергивая кончиками ушей, принюхиваясь, поводя усами вправо и вверх а затем, не торопясь, с достоинством, слегка припадая к полу подтанцовывал к моей кровати и, спружинив задними лапами, подкидывал себя вверх и припостеливался всегда в одном и том же месте. Это означало, что пока он изволит находиться со мной на одном ложе, я буду спать поджав ноги, так как вытянуть их будет невозможным не гостеприимством.
Что-что, а спит он со вкусом, нежно, по-кошачьи похрапывая, издавая тоненький стон на выдохе, время от времени содрогаясь, или на самой высокой ноте внутри сонного возбуждения вдруг внезапно умолкает, напоминая мне спорадически возникающей вибрацией старый бабушкин холодильник ′Саратов″, дотянувший свой век в московской квартире до самой ее продажи.
В четыре утра я просыпалась от легкого сотрясения в противоположной от моей головы стороне кровати. Эта зараза, проснувшись, любит почесать у себя над ухом судорожными энергичными поскребываниями. Затем тяжелым прыжком с кровати наше с ним рандеву на эту ночь заканчивается, и он уходит на верхний этаж терроризировать семидесятилетнего Павлика.
Павлик, не сопротивляясь и не медля, поднимается, выпускает его на улицу и идет поспать еще пару часиков, не больше, так как примерно в шесть шестипалый массачусетский кот приходит с прогулки, неторопливо, как сонный сторож обходит весь верхний этаж, чтобы продемонстрировать, что менее всего на свете его интересует кухня, в которой накрыт завтрак, хоть и на полу, но на красивом керамическом блюде в нескольких мисочках, содержащих первоклассный кошачий корм, чистую, из бутылочки, воду и пищевую добавку с комплексом витаминов и минералов в виде кошачьих конфет нескольких веселеньких форм.
Никогда не доедая завтрак до нормальной кошачьей вылизанности, Тигр покидает трапезную и заваливается до полудня поспать на мягком кресле, в котором Павлик и его жена Дина не разрешили бы посидеть даже Президенту.
Интеллект этого кота поражает, он настолько хорошо понимает оба языка: русский и английский, что кажется, будто говорить он не хочет только потому, что не видит достойных собеседников. Кое-какие реакции на информацию, поступающую с телеэкрана он выдает. Например, очень к месту фыркает, реагируя на явную человеческую глупость. Иногда посреди чьей-нибудь телевизионной фразы котяра демонстративно поворачивается к экрану задом. Павлик и его жена Дина по-заговорщицки удовлетворенно переглядываются. Во время скучных сообщений кот зевает, во время интересных — приподнимает голову и широко открывает зеленющие глаза.
Люсенька, я хочу открыть тебе тайну мистического характера. Возможно, потому, что мы с Тигром иногда спим вместе, а существа, делящие постель, бывает, имеют и еще что-нибудь общее, этот наглющий кот без приглашения просматривает мои сновидения вместе со мной. Я обнаружила это совершенно случайно.
Доставучий сон с допросом мучил меня в очередной раз, и я оттолкнулась от признания во всех моих убийствах, как от дна, чтобы скорее, скорее выбраться на поверхность и вздохнуть, отфыркаться, откашляться, отряхнуться, и все это, как обычно, в тишине и неподвижности в пограничном воображении между сном и просыпанием. И вдруг мой ночной гость-хозяин начал отфыркиваться, откашливаться и отряхиваться, так что брызги в разные стороны полетели, и одна капля даже попала мне на щеку, и я увидела, что он уже не лежит свернувшись калачиком, а стоит на полусогнутых и отплевавшись судорожно вглатывает свободный от виноватости воздух.
В другой раз мне снился сон-возвращение, беспамятное, безадресное, потерянное. Сон, в котором я бродила улицами, которые хотела и не могла узнать. Номера домов возникали и расплывались, рука протягивалась к дверной ручке, и она таяла, дверь превращалась в стену, стена опасно наклонялась, я пыталась сделать шаг назад и парализованная страхом не могла сдвинуться с места, подставляла руки, чтобы удержать стену, не дать ей меня раздавить и левая рука прошла насквозь, безвозвратно исчезая в пустоте, а правая приклеивалась, разогревалась, закипала в древесном бульоне, горела факелом невыносимо болела. Я вопила от ужаса, состоящего из боли и понимания, что навсегда потеряны обе руки, и я больше не смогу работать со своими клиентками, и тут меня будил собственный крик, превратившийся в кошачье мяуканье.
Зеленые огоньки горели почти у моего носа, а мяукал он так пронзительно, будто я придавила бедром не собственную руку, а его хвост. Я массировала свою затекшую конечность, он вылизывал правую переднюю лапу, жалобно подмяукивая вслед боли. Потом он начал икать, выгибать спину, ухать, квакать и блевать на мой чистошерстяной кремовый плед, до тех пор пока вместе с коричневой дурно пахнущей жидкостью не выкинул из желудка колбаску в войлок спрессованной шерсти. Но я понимала, что срыгивание шерсти именно сейчас было вызвано стрессом, который мы с ним одновременно пережили, и без возмущения убрала следы его переживаний и даже не предъявила счет за химчистку пледа.
pic23
Возможно, мой любимый не так уж и шутил, называя меня психической. Некоторые странности я замечаю не только за котом, но и за собой. Иногда, проезжая по дороге, ведущей из Ньютона в Бостон, рядом с озером, не знаю рукотворным или природным, но называется оно Резервуар, я наблюдала явление, совершенно необъяснимое, или что-то из физики позабыла. В километрах примерно семи-восьми от этого озера, в центре города, на расстоянии метров двухсот друг от друга стоят два самых высоких здания Бостона: Пруденшел и Джон Хенкок, этажей примерно по пятьдесят каждое. Между ними и озером — множество домов, улиц и площадей тем не менее, в ясные дни проезжая по дороге, огибающей Резервуар, я видела их отражение в озерной глади. Они просвечивали через водную поверхность, словно два близнеца, дружно утонувшие на мелководье, намертво сцепившиеся руками, спрятанными под параллельно вытянувшимися к берегу телами.
Эти два здания отражались в зеркале озера вместе с домами и деревьями, что стоят совсем рядом с берегом. Очень хотела у кого-нибудь об этом явлении спросить, но побаивалась реакции: вдруг отражения вижу только я?
Недавно, проезжая по дуге той же приозерной дороги, я засмотрелась на неспешно скользящую гордую пару не знающих суеты белых ковриковых лебедей, на диких уток, недружной стаей несущихся из одного конца озера в другой, на синее небо, близрастущие деревья и стоящие дома, отражающиеся в прибрежном зеркальном кольце. Но близнецов- небоскребов там не было, будто был не их день, или они исчезли навсегда, а на их месте осталась водная гладь, в которой тоскливо отражалось только небо. И стало мне так горько и одиноко, словно какая-то страшная потеря надвинулась на меня и омрачила и этот и последующие дни.
pic19
* * *
В первые месяцы нашего знакомства Пегги очень много расспрашивала о моей доамериканской жизни. Ее интересовали подробности современного Российского бытия, политического и социального устройства, реальный, а не статистический уровень образования и культуры, современная литература и отношение нынешней российской молодежи к ее кумирам, русским писателям XIX века. Выдавив из меня очень неподробные сведения о моей личной жизни и немногим большие сведения о моей семье и ее истории, Пегги волшебным образом очень точно дополнила картину, домыслив, досочинив, а затем пересказала мне мою биографию со стыдными деталями и обескураживающими подробностями, ничуть меня за них не осуждая.
Что действительно она считала неправильным и требующим немедленного исправления — это мою работу. Она набрасывалась на меня, моющую, чистящую и протирающую, стыдила, обзывала словами, такими уничижительными, что большинство из них я не могла найти даже в электронном словаре на пять тысяч слов, именно за то, что я трачу свою жизнь на мытье, чистку, стирку и избавление от пыли ковровых покрытий, в том числе и тех, по которым ходит лично она.
Пегги, исходя из ее постулата по поводу определяющей роли базовых исходных реалий моей, например, биографии на дальнейшее ее развитие, определила и мой будущий жизненный путь. Следуя логике исторической корреляции, Пегги, ни на йоту не сомневаясь, описала мне валуны и ямы, через которые в будущем пройдет дорожка моей судьбы.
Дорогая Люся, не волнуйся, больших бед она мне не предсказала, но и больших радостей тоже, во всяком случае билеты национальной лотереи я могу не покупать.
По Пеггиным прогнозам мне на судьбе написано заниматься чужими несчастьями, причем узко профильными. Пегги разделяет неблагоприятные обстоятельства, определяющие человеческую жизнь, на две большие группы: на те, что приходят к человеку извне, например, в виде землетрясений, спада в экономике, пьяного водителя на дороге или военных действий, и на внутренние — то есть несчастья, которые заложены в человеке, запрограммированные в чертах его характера, склонностях и привычках. Согласно Пегги, с внутренними несчастьями человечества мне в будущем и предстоит иметь дело.
Пегги очень инициативна и поэтому с помощью своего племяника-профессора уже выяснила, где мне предстоит учиться, какая у меня будет основная специальность и какая второстепенная, какие мне предстоит сдать экзамены, где я должна перевести и подтвердить свой уже имеющийся диплом, от которого можно будет оттолкнуться как от нижней ступеньки, и на какую финансовую помощь от государства или университета я могу рассчитывать. У нее нет сомнений в том, что курсы маникюристов я закончила только для того, чтобы раз в неделю делать ей волонтерский маникюр и раз в две недели — педикюр.
На мой бестактный вопрос, является ее слепота внешним или внутренним несчастьем, она развила теорию неприятностей, вызванных смешанными факторами. По этой теории люди в соответствии со своими личностными, персональными особенностями могут внешние неблагоприятные факторы либо подавлять, либо усугублять.
Она считает, что свою проблему со слабым зрением, обнаружившуюся еще в детстве, всю жизнь усугубляла страстью к чтению. Если бы она вместо того, чтобы уходить с головой в придуманные писателями страсти, больше внимания уделяла мужу и дочери и меньше интересовалась политикой, а больше косметикой и нарядами, глядишь, и судьба сложилась бы иначе. Муж после десяти лет брака не ушел бы к другой женщине, дочь не укоряла бы ее всю оставшуюся жизнь за пристрастие к книгам и чистоте и ненависть к кастрюлям и сковородкам, а она сберегла бы не десять имеющихся в наличии процентов зрения, а все пятнадцать.

Другие статьи данного автора