Статьи » ... » ...

Страх холодом примял внутренности. Он беспечным прогулочным шагом не останавливаясь и как бы не особенно интересуясь, прошел мимо.
Сидящий за рулем одной из полицейских машин офицер, тоже не особенно интересуясь, проводил его взглядом.
Марик обошел дом, вернулся к машине, набрал Оксаночкин номер и тут же сбросил набор. Пожарная машина ожила мотором и с воплями умчалась. Марик подъехал к Оксанкиному дому с другой стороны. Неожиданно из ее подъезда полицейские выкатили носилки, еще кто-то в зеленой медицинской униформе впритык к носилкам катил капельницу, на секунду Марик с ужасом увидел голову на плоской подушке и, схватив взглядом серо-синее мертвое лицо, едва узнал, поперхнувшись от радости, белокожую пухленькую Ниночку, обычно смешливую, ежеминутно преданно взглядывающую на своего повелителя и Марикиного приятеля Сеню.
В эсэмэске Марик попросил у Оксаны прощения и написал, что она в сто раз лучше него и такой замечательной девушке, как она, не стоит тратить свое драгоценное время на такого юзера, как он.
— Это правильно, — твердил себе Марик глубокой ночью после шестой бутылки пива и второго покрытия потолка в спальне сиреневой потолочной краской, которая, высохнув, становилась белоснежной. — А вот то, что я делал до этого вечера, было неправильно, неправильно и неправильно.
И каждое ′неправильно″ с усилием прокатывалось валиком по сиреневому потолку, отдавалось усталостью в онемевшей руке и требовало каких-то новых, еще более болезненных искуплений за себя, за Сеньку, показавшего дорогу на земляничную полянку, которая лишь только казалась не принадлежащей никому, а на самом деле дожидалась настоящего хозяина, а не временного халявщика.
* * *
Первый раз наваждение пришло в Бангкоке. Их привезли отдыхать на маленький, чистого золота пляж, идеальным полукругом окаймляющий лагуну пронзительной бирюзы. Как и всякая другая роскошь во время пребывания в раю, сочетание яркой зелени, голубизны нереальной яркости и обтекающей ласки мучнистого чистейшего песка, Марку быстро наскучило, и он, посматривая на часы, на темнеющую за выходом из лагуны морскую бесконечность и поблескивающую в ней белую точку, принуждал себя терпеливо наслаждаться отдыхом до ланча. Точка приближалась, разрасталась и превратилась в такой же слегка обшарпанный катерок, как и тот, на котором приплыл Марк со своей маленькой тишайшей группой массачусетских пенсионеров.
Вновь прибывшие были совсем другими. Казалось, что пляжик стал многолюднее и шумнее уже тогда, когда их еще только сгружали с катера на лодочку, чтобы доставить на берег. В первой партии прибыли две парочки. Одна дама по дородности, стати и особым требовательным ноткам в голосе казалась оперной примадонной на заслуженном отдыхе, вторая более соответствовала новым российским стандартам, предполагающим одежду от кутюр, а значит и урезанные, вопреки прошлым привычкам, формы. Мужчины были как братья — коренасты, с развитыми емкостями для пива, кругло выступающими над смешными хоботочками купальных трусов европейского образца. Пляжик мгновенно, еще до их переправы на лодочке с катера на берег, перестал быть божественным местом и повис под солнцем рекламной картинкой, успешно завлекающей потенциальных покупателей рая.
′Они и есть братья, а не просто братаны″ лениво подумал Марк. Парочка местных чаек, подпрыгивая, приблизилась к шезлонгу, высматривая, подергивая маленькими круглыми головками и оставляя на песке узоры кружевной, крючком вывязанной нитяной скатерти. Вдруг они всполошились, подпрыгнули повыше и полетели прочь по внезапно возникшей надобности.
Лодочка подвезла с катера новую партию туристов. Марк повернул голову, оглядеть вновь прибывших, и сердце покатилось по песку, сминая птичий узор. Охапка раскаленных до бела лучей молниеносно сжалась в тугую стрелу, пронзила нос лодочки, остро и плавно вошла в тугую лазурь и рассыпалась по воде сотней волнующихся бликов. Вика, неловко ударившись о край лодки, ойкнув и тут же рассмеявшись спрыгнула на мелководье, придерживая рукой мятую панаму. Молодой мужчина, невысокий и широкий, с утопленной в мощных плечах головой запоздало подхватил Вику на руки и потащил на берег.
У них что ли съезд коротышек? подумал Марк пытаясь отвлечь себя от только что проглоченного холодного булыжника, неудобно устроившегося под ложечкой.
Вика оказалась Светочкой, Светулей, Светуленькой, Кисонькой, деточкой и малышкой. Она была абсолютной повелительницей и обожаемым кумиром для всей группки, и прежде всего молодого спутника, очевидно имеющего на нее особые, интимные права, пользуясь которыми он беспрестанно дотрагивался до ее попки, локотка, щечки, а затем и до всего молодого в струнку вытянутого тела после того, как канюча, настаивая, пугая тропическим солнцем, добился ее согласия быть вымазанной солнцезащитным кремом.
Позже стало понятно, что вся шестерка объединена семейными узами. Но кто кому и кем приходится в точности Марк не определил. Одно было ясно: Светочка молодая жена, которой все остальные до смерти надоели, и она не прочь посмотреть по сторонам. Во всяком случае Марк заметил и классифицировал как интересующийся ее взгляд, не случайно скользнувший сверху вниз по его шести с лишним футам загоревшего, подкаченного в офисном джиме тела с вполне состоявшейся шеей.
Сходство с Викой постепенно растаяло, и осталась только молодая худощавость, длинные темные кудри, которые она то отбрасывала за плечи, то оттягивала вдоль шеи к груди, готовность посмеяться по любому поводу и милый московский говорок, от которого Марк совсем отвык на американской Бостонщине.
Сговор иначе этого не объяснить. Коллега, настоятельно рекомендовавший именно этот маршрут, сговорился с чайками, не позволившими вовремя задремать и пропустить явление Вики в солнечном луче. Сговор с массажисткой в Бангкоке, доведшей Марка до полубезумного состояния и сделавшей все что нужно не только для того, чтобы завести до невыносимости и без того перевозбужденное видениями и обманами воображение, но и для того чтобы затем профессионально и тактично его разрядить. Ему мерещилось что-то заранее запланированное в цепочке усиливающейся тоски и безвыходности, ведущей звено за звеном все к тому же замку с потерянным ключом.
Марк не был большим любителем и знатоком видеопорнушки, однако после обмана зрения на райском пляже ему не раз чудились супружеские, настырные, с силовыми приемами, ласки бесшеего молодожена и замученной им Светочки, вяло отбивающейся, отворачивающей от мужа в сторону Марка удивленное личико Вики.
* * *
Второе наваждение влилось в Марка на концерте в Большом зале консерватории. Сестра Марка Лена время от времени подгоняла к нему кандидаток в спутницы жизни. Серьезно о его женитьбе никто в семье не помышлял, а вот отсутствие постоянной девушки очень беспокоило и служило устойчивой темой сестринских забот и словесной суеты. Очередная Таня-Бэлла-Ира сидела рядом и предельно сосредоточенно, как и положено девушке из хорошей семьи, слушала, например, Брамса. Марк подавлял зевки и давал себе слово, во-первых, не засиживаться за компьютером за полночь, а во-вторых, впредь начисто отметать Ленины призывы сводить хорошую одинокую девушку в консерваторию, хотя бы из человеколюбия. При этом получалось, что человек, которого нужно любить это сестра Лена, а в консерваторию, на концерт гастролеров или на вернисаж, вести нужно Таню-Бэллу-Иру.
Темноволосая девушка в темно-красном бархатном пиджачке сидела на несколько рядов ближе к сцене и немного правее. Квартет отыграл Брамса, зал зааплодировал, девушка, отхлопав, поправила волосы, обнажив левое ухо и Марк, собственно, на ухо и среагировал. Оно было знакомым и сережки, ввинченные в мочку, со второй секунды казались узнанными, многократно виденными на цвет и пробованными на вкус.
Ничего невероятного в появлении Вики на концерте в Бостоне не было. После того как на последний день рождения Марка к нему приехали два бывших одноклассника из Нью-Йорка и пацан из Чикаго, с которым он сидел не только за соседними партами в школе, но и на соседних горшках в детском саду, эмигрантские встречи перестали удивлять. И в Массачусетском университете собралась целая группа бывших москвичей и москвичек, некоторые, правда, и по-русски разговаривать почти не могли, но помнили номера школ, в которых когда-то учились, и длинные очереди в мавзолей.
С одной стороны от Вики восседала серьезная дама, с другой мужчина, которого никак было не разглядеть, да и незачем. Дама наклоняла голову к Вике и о чем-то ей коротко рассказывала, Вика, не отклоняясь и не поворачивая головы, кивала.
′Если подойти и поздороваться, как она это воспримет? к Марку слетелись воспоминания о последних встречах и подходить не захотелось. С другой стороны, тогда это было почти детство, она сама...″
Марк забыл про Таню-Бэллу-Иру, неотрывно смотрел на Викину головку и придумывал самую для себя желательную причину ее приезда в Штаты и в Бостон.
К кому-то в гости и чтобы увидеться со мной шло под номером один.
Просто в гости было приемлемо, и можно было подойти.
Вышла замуж и приехала с мужем. Ну и что? Поздороваться можно.
Приехала в командировку или на стажировку подойти обязательно и поцеловать в щечку.
′Если она не замужем и приехала погостить, то можно будет свозить ее в Нью-Йорк, а если есть время, то и в Майами. Ленка даст ключи от квартиры, нырнем в теплый океан, будем сколько хватит сил брести и брести по бесконечному пляжу, отводя глаза от слепящей сини и дивясь на количество богатых людей, которые могут, ни в чем другом себе не отказывая, вдыхать этот простор и бесконечность с бесчисленных балконов и террас, направленных на море и всегда необъяснимо необитаемых...″
Марк одернул себя.
Идиот, какое Майами? Спасибо, если по морде не даст.
И тут же представил себе, как обхватит, закружит, прижмет, уткнется в волшебное ушко, подгребет худенькое бедрышко к своему, в два раза большему, и ноющая пустота начнет заполняться, как будто что-то невидимое, пропитанное волшебной энергией любви станет перетекать из Викочкиного тела в его и сосредотачиваться в одном, определенном природой месте.
Организм среагировал незамедлительно. Марк посмотрел на слегка изменившуюся форму брюк чуть ниже пояса, исподтишка глянул на Таню-Бэллу-Иру и положил руки на колени.
Пусть думает, что это музыка на меня так действует.
Марк отвлекался от Бетховена, придумывая фантастическое появление Вики в его жизни и посматривая на темные шелковистые пряди, заканчивающиеся беспорядочными колечками.
Вика повернула головку к соседке, почти сомкнула свою щечку с неаппетитным хрящеватым ухом, и Марка обожгло явлением настоящего чуда. Он видел реальную Вику, чужую, изменившуюся, отстраненно новую, но как можно не измениться за семь лет? Это было как пуганье самого себя какой-то вымышленной странностью, летающей тарелкой, например, которая на самом деле — самолет, но несколько мгновений можно придумывать облик ее фантастических обитателей и вдруг с ужасом, восторгом и тающим недоверием убедиться, что самолета нет, а есть самая настоящая летающая тарелка, и ты ее единственный, первый счастливый, но и испуганный открыватель.
Марк растерялся, невпопад зааплодировал, замер, кашлянул, зачем-то оглянулся назад, внимательно осмотрел своих соседей слева и Иры-Бэллы-Таниных справа, не решаясь посмотреть вперед и чуть наискосок, и все-таки посмотрел на настолько абсолютно родной затылок, что он казался прозрачным, и через него явно просвечивало милое Викино лицо, молча корившее его за невнимательность к Бетховену.
Объявили антракт. Иру-Бэллу-Таню нужно было повести прогуляться и предложить что-нибудь попить, но тут ему повезло: спутница отпросилась на индивидуальный выгул. Марк посмотрел в сторону заветного ряда, он опустел, Вики не было. Он решил терпеливо дождаться ее возвращения и подойти.
Антракт кончился, вернулась Таня-Бэлла-Ира, занял свое место сосед Вики справа. Вика и хрящеватая женщина проигнорировали Дворжака и во втором отделении на своих местах не появились. Вначале Марк думал, что они опаздывают — потом, что опоздали и чтобы не мешать любителям музыки не стали проходить на свои места, а сели где-то в последних рядах. Марк крутил головой, привставал, затем между двумя номерами выскочил из зала, вернулся и, стоя в боковой двери, методично осматривал ряд за рядом. Вики не было.
На несколько недель консерваторская история выбила Марка из обычной колеи, то есть он не просто вспоминал Вику, что после Таиланда было обычным его состоянием, он скучал так, будто растался с нею недавно, по обоюдной договоренности ненадолго, и теперь заранее определенный для разлуки срок невыносимо затягивался, а жизнь превращалась в непрерывное ожидание.
Ожидание чего? Или ожидание кого? Вики? сам себя спрашивал Марк.
Это было абсолютно нелепо, глупо, нелогично и ничем не обосновано. Прошло столько лет. У него самого было несколько натужных, инспирированных надобностями романов, оставивших неприятное послевкусие неловкости и предумышленного обмана, который был затеян для того, чтобы перевести его в правду, но неудача была запрограммирована самим Марком носителем вируса-разрушителя отношений с любой женщиной, с любой другой, кроме Вики.
* * *
Самолет из Москвы опаздывал. Марик слонялся по вестибюлю курортного комплекса. Здешняя архитектура отличалась особым, Доминиканским фасоном: высоко поднятая пальмовыми мачтами крыша из замысловато сплетенных пальмовых же листьев, казалась слишком легкомысленной, чтобы защитить не только от ураганов, но и от простых дождей.
Две стены, облеплены барами, стойками менеджеров и кассиров, входами и выходами в ведомые и неведомые службы, и с двух других сторон бесстеночная распахнутость к морю и вглубь острова.
Попугай на обрубке бывшего дерева побил изумрудностью тропическую зелень и, время от времени замирая и кося под чучело, пугал новоприбывших, внезапно оживая головой.
Устроители отеля, как видно, были привержены идее единения отдыхающих с природой, и именно поэтому на лужайке перед вестибюлем, недовольно шаркая узловатыми лапками, слишком тонкими для объемного перистого тела, прогуливался индюк. Он по-хозяйски недовольно поглядывал на всего лишь двух невзрачных индюшек, скромно его сопровождающих, ничуть не стесняясь, демонстрировал неприличную интимность багрового, выставленного напоказ мясистого нароста на шее и неаппетитные, напоминающие недозревшую малину бородавки на голове. Индюшки выглядели менее эротично, у них были только бородавки.
Марк пытался додуматься до причины целесообразности наличия у индюков под клювом этой кажущейся чужеродной для пернатого красавца и гордеца багровой мошонки, в возбуждении наполняющейся кровью и дрожанием. А может быть, именно это и держит самочек рядом с ним на невидимом поводке? Куда он, туда и индюшечки. То одна, то другая украдкой нет-нет, да и глянет на повелителя и на его безобразный кожистый половой признак, вот любовь и не слабеет.
Автобуса из аэропорта все не было, и Марк, измучившись не столько от ожидания, сколь от данного себе обещания не подходить к бару до Викочкиного приезда. Ему не хотелось дышать на нее алкогольным запахом, который, как он вспомнил еще вчера, она не переносила, надышавшись до отвращения папочкиных многолетних запойных миазмов. Он снова покачал головой, отреагировав на готовность подплывшей к нему толстенькой и изящной официантки немедленно что-нибудь поднести в который раз уже. Только эти местные девушки умеют носить на себе пару десятков лишних фунтов, сохраняя легкость и грациозность движений, но до субтильных таек им далеко. Впрочем, таек лучше не вспоминать, особенно ту, которую он когда-то невольно подставил вместо Вики, использовал как суррогат, как заменитель сахара и меда.
Плетеные кресла и диваны, высокие табуреты перед баром постепенно заполнялись предланчевой публикой, покинувшей пляж и околобассейновые шезлонги. Декабрьское тропическое солнце припекало, прогоняя под более надежную защиту, чем зонтики и не спасающие от ожогов пальмы. Каждая минута растягивалась во временное пространство, имеющие начало, неспешный конец и ощутимое, подробно проживаемое расстояние между ними. Марк в эти последние перед появлением Викочки мгновения еще не знал, что осталось совсем немного и часы, как барометр перед бурей, сойдут с ума, начнется пляска-гонка, необъяснимо-стремительное таяние времени по минуте за пару секунд.
Ей, наверное, жарко в джинсах. Из сумки вываливались плащ и свитер. Она, выходя из автобуса переговаривалась с блондиночкой, которая, в свою очередь, через плечо кидала команды молодому мужчине, обвешенному чем-то многочисленным, блестящим и техническим. Потом Вика увидела Марка, и они тут же оказались сидящими в баре и потягивающими ′мимозу″ цвета мимозы.
Марик, заказывая коктейли, сразу же протянул бармену чаевые, чтобы апельсиновый сок смешали с хорошим, самым лучшим шампанским. Он отвлекался на всякие мелочи, на отправку Викиных вещей в свой номер, на какие-то неважные объяснения про порядки и расположения, про температуру воды и жесткость солнца и при этом пытался успокоить разбежавшееся сердце, которое, как и время, понеслось с места в карьер с ненужным, вредным для здоровья и счастья ускорением.
* * *
Первые сутки пронеслись со скоростью лопнувшего воздушного шарика. Наполнялись, раздувались и в мгновение исчезали. Неужели Вика прилетела только вчера? Так много всего произошло за день, вечер, ночь, утро и так все быстро.
Только пришли на пляж, и Марк приготовил себя к терпеливому ожиданию возвращения в номер, к счастью безоглядного прикасания, намыливания, притискивания, прижимания, обладания и поражения молнией, после которого обостряется зрение, ароматы собираются в букеты и рассыпаются на отдельно звучащие ноты и вот они уже дурачатся на ланче, опять потягивают мимозу, взявшись за руки пересекают лужайку, разглядывают индюка, жалеют индюшек и опять вспоминают индюшачьих жен, но уже в постели, обсуждая, присуща ли пернатым ревность, осторожно обходя скользкие, острые, темные пятна на семилетней дороге, пройденной порознь.
На вторую ночь вспомнились тайские уроки, и Марик застелил простыни несколькими толстыми махровыми полотенцами, заплел Викочкины мягкие кудри в две короткие тонкие косички и уложил свою послушную, податливую, безмолвно согласную на любые его фантазии женщину на край постели. Она лежала расслабленная, сонно прикрыв глаза, с безвольно раскинутыми руками и ногами, и он вдруг остро почувствовал, что ей тоже очень хорошо. Но не так, как ему.
В ней была радость и покой человека, которому сейчас наконец-то ни о чем не нужно думать и заботиться и именно эта беззаботность была главной составляющей ее счастья, а вовсе не пьянящий восторг достижения мечты, оказавшейся в реальности еще более ослепительной.
Марик налил на Викочкин живот немного прозрачного, бесцветного масла с меленькими ошметочками жасминовых лепестков и нежными, чуть хлюпающими движениями начал разгонять его вверх к груди и вниз к бедрам, подлил порцию пощедрее, наслаждаясь прикосновениями и предвкушением то, что почувствует, когда этот тончайший масляный слой соединит их кожи, прижмет друг к другу и поведет по скользкой упоительной дорожке.
… Тайская девочка, с трудно произносимым именем тогда и совершенно забытым теперь, появилась в памяти Марка, когда даже переживаемый момент удержать в сознании невозможно. Да и не нужно. Вспомнится потом, да еще как, а сейчас только ощущения. И вдруг тайка, девочка-массажистка, с которой пошутил, почти из вежливости комплиментничая пофлиртовал и тут же забыл, а затем ночью в своем номере погуляв по несметному числу телевизионных каналов и успокоившись на новостях CNN, почти заснул, вызвал на ночное свидание Вику, обнял по студенчески за плечи, и они, вынырнув из метро, побежали к любимой алейке в Сокольниках. И тут Марк, нехотя вываливаясь из сна, услышал то ли тихий стук, то ли поскребывание в дверь, не успел удивиться и, не осторожничая, открыл дверь. Она проскользнула в номер.
В первый момент Марик не понял даже кто это, не признал. Да и не мудрено, они все между собой очень похожи и скорее выражение лица, грациозность и мило исковерканные английские слова подсказали ему, откуда взялась эта девочка, явно не проститутка, но ночью к нему в номер она пришла не только для того, чтобы улучшить английский. Чуть позже, в молчании, в постанывании, в полете и в приземлении, он продолжал бег с Викочкой, ее обнимал, ей отдавался и в нее проникал со страстью должно быть озадачившей тайскую девушку не зря пришла, принесла жасминовое масло и научила им правильно пользоваться. А теперь, год спустя, как бы в отместку и в напоминание, в объятьях Викочки, которых не может быть слаще, тайская тень маслом растекалась по коже и впитывалась в махровые полотенца.
* * *
Марик задремал и тут же проснулся от ужаса наступающего четверга. Еще одна волшебная ночь поцелуев, объятий, смешных воспоминаний об однокурсниках, неумолкаемых разговоров о милых пустяках и тревог за судьбы планеты и цивилизации. Все смешалось в сплошное наслаждение сиюминутной общности, радости понимания, взрывов хохота, сполохов страсти, откатывания на разные края постели и нежного касания пальцами вытянутых рук, нежелающих расставаться даже в потной усталости тропической ночи. Бессвязный шепот засыпающей Викочки. Ночь утекала.
Четверг это почти конец недели. В воскресенье чартерный рейс вернет его в Бостон, а Вика еще целую неделю проведет здесь, как она клятвенно заверяет, третьей индюшечкой под присмотром строгого индюка.
Но как же ему уехать, вот так просто еще раз обнять, в тысячный раз поцеловать и помахать ручкой, усесться в самолетное кресло и представить себе Викочку здесь, без него, на пляже, в ресторане, в бассейне, в баре, в постели?
Взбудораженный внутренним протестом Марик осторожно откинул простыню, проскользнул к окну, отодвинул штору и ему показалось, что чья-то тень мелькнула в еще совсем темном предрассветном сумраке. Померещилось что ли? И тут он увидел пару франкоязычных канадцев из соседнего коттеджа. Они, тихонько переговариваясь, с пляжными полотенцами, накинутыми на плечи, торопливо двигались в сторону пляжа, и вслед за ними, не то пожилая мамаша, не то молодая бабушка едва поспевала за мальчишечкой лет семи, они тоже спешили.
Женщина несла полотенца, а мальчик обеими руками вцепился в фотоаппарат, по размерам устаревший или серьезный, профессиональный. И тут Марика осенило, он подбежал к кровати, нежно и настойчиво стал будить Викочку. Она томная, голенькая, мягко сопротивляющаяся — никак не могла понять зачем просыпаться да еще и вставать, и одеваться, и бежать? Но Марик уже натягивал на нее трусики, чмокая в живот, поднимал, обертывал саронгом, вставлял в шлепанцы ножки с перламутровыми пальчиками и почти вынес из номера, в последний момент прихватив фотокамеру.
Они бежали по аллейке и были неодиноки в этом странном предутреннем забеге. Через три минуты, обогнув бассейн, бар и массажный шатер Марик и Вика выбежали на берег.
На темном, гигантской шваброй очищенном от облаков небосводе сверкали низко подвешенные звезды. Серые тучи, сбитые в узкую многослойную перинку, прикрыли линию горизонта. Через минуту перинка начала расслаиваться на очень темные и чуть светлее, рваные полосы. Мгновенье, и в них пробрался пурпур. Тучи растягивались, отрывались, множились, отталкивались друг от друга, окрашиваясь по контуру неожиданно ярким, невесть откуда взявшимся густо-оранжевым цветом. Викочка обеими руками сжимала предплечье Марика, а он нажимал на кнопку фотоаппарата, замирал и вновь снимал, предвкушая этот великий миг неотвратимости, которую никто и никогда не смел оспорить.
Горизонт, освобожденный от темной тяжести многослойных туч зажегся багровым и вдруг сквозь кровяную тягость проступили словно прочерченные небесной линейкой световые дорожки многовековая радость иконописцев. Невидимый раскаленный шар вылупился из тяжелой морской тьмы тоненькой золотой полоской, завис, придержался, а затем вывалился верхушечкой круга, половинкой, задумался, попытался спрятаться за невесть откуда взявшуюся тучку, выдал себя, расцветив тучку багрянцем, обвел алой каймой края и вдруг взлетел над горизонтом, не скрывая более свою круглую плоскость, объятую вечным пожаром.
Викочка плакала от радости, что-то шептала, благодарила Марика, благодарила Бога за то, что он позволил ей это увидеть вместе с Мариком, иначе она не увидела бы это чудо их глазами, ее и его, и не смогла бы так почувствовать то, что ей подарило это утро, каких еще никогда не бывало в ее жизни. А Марик сжимал зубы и мысленно выстраивал очередность звонков: на работу, в агентство, родителям и куда-то еще в надежде что-то изменить, отложить, отсрочить, не улететь в положенный срок, задержаться здесь, рядом с Викочкой насколько возможно и невозможно.
Восход следующего утра они проспали, утомленные ночными радостями и наступающей на горло печалью неотвратимого расставания. Начался день, и Марик не выпускал из рук мобильник. Он звонил, звонил и звонил. Его босс поначалу категорически отказал в продлении отпуска даже на пару тройку дней, но затем сам перезвонил и предложил работать онлайн, то есть находиться вдали от офиса, но при компьютере, выполняя свои обычные программистские обязанности и ежеминутно пребывая на связи.
Марина из агентства путешествий сразу же начисто отмела какую-либо возможность поменять билет на более поздний срок. Чартерные рейсы в зимний сезон всегда забиты и ни единого места не бывает свободным. Нечего и пытаться. Единственная возможность, забыв про уже оплаченное место поискать какое-нибудь другое, наиболее вероятно через Европу. Пятница плохой день для срочных поисков мест, но она постарается. Через Мадрид, через Париж. Через Франкфурт. Через Москву! Да! Да!
Марик отыскал в баре менеджера Викиной группы и замер от реальности такого счастья. До Москвы он полетит вместе с их группой? Повтори еще раз членораздельно. И с Викой? Ты уверен? Сможешь подтвердить завтра до завтрака и джина без тоника восемнадцать раз подряд? Повторишь? Да! Да! Я согласен! Я заплачу наличными завтра же! Кто бы мог подумать о свободном месте в самолете на Москву?! Даже двух! Так как двое летят обратно через Буэнос-Айрес. А почему бы нет? Господа платят за все билеты и использованные и отставленные, не выдержавшие конкуренции с другими жгучими надобностями.
* * *
Кормят на курортах Доминиканской Республики в разных отелях по-разному, но в общем неплохо. Буфеты щедры и разнообразны, этнические рестораны привлекательны не столь едой, сколь обслуживанием и особенным экзотическим антуражем. Главное в Латинской Америке обходить стороной японские рестораны, а то можно разлюбить не только японскую кухню, но и японскую литературу. Настолько все не по-японски.
Приедешь в Бостон, и я поведу тебя в настоящий японский ресторан, а в еще более настоящем возьмем тэйкаут. Совсем недалеко от моего дома корейская пара держит крошечный, даже ресторанчиком нельзя назвать. А суши, маки, сашими делают первый класс! Ну что говорить, сама попробуешь. А эту гадость не ешь и вообще пошли отсюда, ресторан-буфет на этот вечер никто не отменял, и ′мимозу″ тоже.
Из буфета бежали под дождем. Казалось бы, такой стеной стоящий ливень не может продолжаться долго, но небо этого не знало и спускало на землю бесконечные теплые потоки всю ночь и все утро, потом остановилось ненадолго, чтобы можно было добежать до ресторана на завтрак, и снова закапало уже не радостным ливнем, но заурядным серым дождиком, не прекращающимся до предпоследнего дня, утешительно солнечной субботы, настолько наполненной прощальной печалью, что уже обоим хотелось, чтобы она поскорее закончилась, не тянула из души сожаления и банальные размышления о быстротечности всего хорошего. Вика позвонила в Москву, поговорила с отцом, поплакала и заявила, что там все болеют.
Кто все?
Отец и его подружка. А что?
* * *
Марик после борьбы с портье отеля за устройства, позволяющие пользоваться Интернетом, за удлинитель, за дополнительный столик под ноутбук и право на уборку номера в удобное для него время, прилепился к компьютеру, и Вике не удавалось утащить его в ресторан на ланч, только на ужин. А тут еще и бесконечный дождь.
Так что почти всю добытую в тяжелой и дорогостоящей борьбе неделю просидели в номере. Марик — за компьютером, а Викочка — в кресле на веранде или, что Марику нравилось гораздо больше, в кровати, положив голову, руку или ногу на его бедро или поглаживая его спину, сосредоточенную на решении служебных задач и при этом с радостью прогульщика отвлекающуюся на ощущение сладостного Викочкиного присутствия.
* * *
Завернувшись в отельные клеенчатые плащи, они еще раз сходили посмотреть на восход, но солнце так и не выкатилось из-за туч и, прячась за кулисами, меняло восточный небесный окрас от багрового до желто-серого.
Вику удивляло, что так далеко от офиса, начальства и коллег, Марик неукоснительно придерживался рабочего расписания и оттащить его от компьютера до истечения положенного срока было просто невозможно. Сам он объяснял свою возмутительную дисциплинированность необходимостью быть готовым ответить в любой момент на любой начальственный вопрос и осуществить на ноутбуке затребованную операцию, что сделать лежа под зонтом на пляже или просиживая с Викочкой и ее земляками в баре за коктейлями и бесконечными сравнительными беседами было невозможно.
* * *
Двенадцать часов полета пролетели незаметно. Вначале весь самолет лихорадочно радовался отлету. Взрослый состав набирался алкоголем, скупо выделяемые напитки чартера мало кого интересовали. Русские и в обратную дорогу собираются основательно, из под пледов то и дело выныривали припасенные отечественные бутылки, споря через своих хозяев родовитостью и высококачественностью.
К концу второго часа полета веселье маленьких коллективов и всего шалмана в целом накалилось до отчаяния стюардесс, потерявших надежду на благополучное завершение рейса. Уже и командир экипажа через микрофон, и лично посещая салон, уговаривал соотечественников не собираться группами в проходах, а оставаться на своих местах, желательно пристегнувшись. Некоторое затишье наступило во время обеда, а после самолет, начиная с передних рядов, заселенных преимущественно семьями с детьми, постепенно начал успокаиваться, затягиваться в просмотр старого милого фильма, а затем и засыпать. В хвосте продолжали керосинить, веселиться и поругивать доминиканцев, Карибы и вечер мексиканской кухни, преимущественно за дождливую погоду.
Марик, окончательно побратавшись с попутчиками, все-таки старался пить поменьше, а побольше шептать Викочке ему же самому необходимые слова о том, что быстро пролетает время не только проведенное вместе. Те несколько месяцев, которые им предстоит прождать визу невесты, которую теперь, после их совместно проведенных двух недель на Доминиканщине можно будет получить быстро и без проблем, тоже в конце концов кончатся. И впереди — так много всего замечательного, что и говорить об этом не стоит, а нужно только набраться терпения.
Семь лет ждали, несколько месяцев дождемся, ни с того ни с сего брякнул Марик, и сам удивился и испугался своему глупому заявлению. А Викочка застыла взглядом и не отрывала глаз от фильма уже лет сорок веселящего преданного зрителя и в самый знаменитый комический момент тихонько заплакала, а затем уснула.
Расставание в ′Шереметьево″ огорчило Марика не ожидаемой прощальной печалью, а напротив очень неожиданно возникшим Викочкиным возбуждением, веселой торопливостью, с которой она на прощанье чмокнула Марика и вместе со своим попутчиками устремилась к багажным каруселям. Марик заранее нафантазировал, как получив Викочкин багаж они дождутся его рейса на промежуточный Франкфурт, не упустив возможность еще пару часов побыть вместе. Он стоял на верхней ступеньке длиннющей лестницы, по которой только что сбежала Викочка и ему казалось, что в эти самые мгновения сладостный доминиканский сон превращается в явь, дурман проходит, тоскливая реальность возвращается и занимает свое законное место, лишь временно отданное лакомым мечтам. Его толкали локтями, сумками, пинали ногами и колесиками, а он стоял в оцепенении, лишившись точки в будущем, к которой можно было стремиться, преодолевая трудности, не мешающие, а помогающие выжить. А теперь впереди была пустота, черная дыра без радостного маячка пульсирующего где-то очень далеко, но нелегкая дорога к которому и была его настоящей жизнью.
Ему вдруг стало ясно, что только так и могло быть, и нет ничего удивительного в том, как вдруг изменилась Викочка. Каникулы закончились, она выполнила свои обязательства, а он свои.
Сколько таких парочек на время соединяются на курортах планеты, а затем легко разлетаются в разные концы, без обязательств и романтических бредней. Марик почувствовал себя идиотом, нафантазировавшим, как подросток, любовную историю, под ноги которой бросил тысячи одолженных долларов, драгоценное время и, самое главное, душевный покой и способность самому управлять своим настроением и ощущением радости бытия.
А Вика… что ж поделаешь, у нее своя жизнь. Телефонные звонки, бурная переписка и две недели под тропическим солнцем это лишь небольшие фрагменты ее настоящей, трудно представить чем заполненной жизни. Марика опять толкнули, и он едва не слетел с лестницы, начал поворачиваться, чтобы уйти, и тут увидел ее, тяжело поднимающуюся наверх, с сумкой через плечо, медленно преодолевающую встречный человеческий поток с двумя чемоданами в руках, своим и Марика. Марик кинулся вниз, к Викочке, выхватил из ее рук чемоданы.
Представляешь, увидела твой багаж, они не перегрузили его на Франкфурт, а пустили с нашими. Думала, что просто похожий, а тут твоя фамилия. Так обрадовалась, как будто родственника встретила! Уже соскучилась...
Вика прижалась к нему, каким-то своим особым способом, достающим до печенки радостной волной, и Марик начал съезжать со ступенек, под тяжестью Вики, двух чемоданов и счастья невесомого, сбивающего с ног.

Другие статьи данного автора