Статьи » ... » ...

Каждое утро, открыв глаза, я видела в окне старое дерево и минуты три на него смотрела. С этого начинался день. Нет-нет, не настолько уж я мармеладно-сентиментальна, чтобы с деревом здороваться. Что я, сумасшедшая, что ли? Просто оно мне нравилось. По-моему, это был тополь. Американские деревья другие. Возьмите хоть дуб — и листья по другому вырезаны, и общий абрис фигуры другой. Здесь я научилась узнавать платан и полюбила — за серые морщинистые слоновьи ноги и щедрые ладони листьев. В общем, на этот, вроде бы тополь я по утрам глядела. В его лохматом цыганском шатре безобразно склочничали вороны, беспечно посвистывала (должна бы при этом еще и поплевывать) какая-то мелкая птица. Ошалело носились белки, заскакивая с разбойными намерениями на мой балкон. Частью своих подагрических веток тополь, как локтями на стол, облокачивался на крышу дома, что было с его стороны неосмотрительно, так как создавало угрозу крыше и, как выяснилось, дереву тоже. Это общее правило — облокачивание в широком смысле чревато нежелательным исходом.
Осенью наш менеджмент подсуетился, приехали в специальной машине специальные американские мужики. Одного, с электрической пилой в руках, подняли в металлическом стакане на уровень верхних веток, чуть повыше моего балкона. Трое флегматично поглядывали вверх, время от времени давая ценные руководящие указания. Обреченные ветки, сами толщиной с деревце средних лет, панически цепляясь за оставшихся в живых и обдирая с них листья, валились на землю. Надрывно жужжала пила. Скандальные вороны орали на мужиков с соседней крыши.
Нечаянно это получилось или так было задумано (в последнем сомневаюсь), но силуэт дерева после хирургического вмешательства стал являть собой элегантный иероглиф, лаконично вписанный в серо-голубой лист неба.
Время от времени у меня возникало вялое желание сыскать какого-нибудь японца (почему-то я была уверена, что это был именно японский иероглиф), чтобы он прочел и растолковал. Однако, опасалась: вдруг это оказалась бы какая-нибудь чушь. А в непонятном всегда подозревается некий высокий смысл. Во всяком случае, этот четкий узор два года радовал меня и служил предметом сдержанного хвастовства перед гостями, как, скажем, диванчик в стиле ′чиппендейл″, которого у меня нет.
Но дерево стало сохнуть — то ли от старости, то ли от невыносимого груза тайной значимости.
Его срубили, взяв с жильцов полагающуюся мзду. Других деревьев в нашем небольшом закрытом дворе нет. И небо опустело. В глаза стали назойливо лезть окна дома напротив. На стене этого дома — некий технологический черный квадрат. Привет, Малевич! Нас окружают прямые углы, заключают в свои безоговорочные рамки. Дисциплинирующая система координат, рождающая подспудное желание вписать в нее нежную параболу.
Выхожу вечером на балкон — в одном освещенном окне суетится мужской торс в одних трусах и со сковородкой, в соседнем: как в немом, но цветном фильме, бурно жестикулируют женщина и подросток. В другом — адское синее зарево: телевизором, стало быть, наслаждаются.
В свою очередь, я непрошено демонстрирую им задумчиво курящую себя. Пытаясь соблюсти одну из заповедных американских ценностей — ′прайваси″, мы делаем вид, что не видим друг друга.

Другие статьи данного автора